Похититель картин - Gadezz

происходит за кулисами. Как и все девианты, она видела мир иным с самого детства, задолго до того, как в ней пробудились способности. Возможно, поэтому она всегда была ближе к отцу: их связывала не только кровь, но и общая тайна, ключи к которой хранились лишь у них двоих.

За стеклом мелькают осенние поля, окутанные серым туманом. Камилла смотрит на свои руки и думает, что маскировка – это единственное наследство, которое ей досталось. И сейчас ей предстоит надеть самую сложную из масок – маску любящей дочери.

Шона не сдается, пробуя нащупать почву для диалога:

– Не хочешь остаться до выходных? Знаю, у тебя мало свободного времени…

– Мам! Тебя что, опять уволили?

– Что? – Она бросает удивленный взгляд на дочь и сжимает крепче руль. – Нет. Боже, почему ты всегда ждешь худшего? Я отработала пару смен за Сидни и завтра весь день свободна. Магазин уж как-нибудь протянет без меня денек.

– Прости. Я зря накинулась. – Камилла тут же жалеет о сказанном, и угрызения совести накрывают ее. – Но мне придется уехать утром. Важная встреча, а потом… Ты понимаешь. Дела.

Она пытается выдать дежурную улыбку, но видит, как в глазах матери проскальзывает разочарование.

– Все в порядке. Главное, что ты здесь, лучик.

И в этот момент, когда маска спадает, в ее речи особенно отчетливо слышится шотландский акцент – мягкий, с легким гэльским оттенком и растянутыми гласными; не такой, как у жителей Глазго или Эдинбурга. Свой. Уникальный.

В Инвернессе ее звали иначе – Шонейт. Переезд вынудил «облегчить» имя до Шоны – отрезал лишнее вместе с частью идентичности. В анкетах это работало, но стоило ей заговорить – север слышался сразу.

Дорога убаюкивает ровным гулом, и прошлое подбирается ближе, чем хотелось бы Камилле. Тяжелые мысли утягивают ее в полудрему, но стоит ей прижаться к двери, как машина сворачивает с дороги и останавливается у низкой калитки. Та поскрипывает на ржавых петлях от ветра, и за ней возвышается дом в окружении пышных кустов. Первый этаж сделан из теплого кирпича, а второй обшит темной, как горький шоколад, доской. На крыше поблескивает черепица, влажная от ночного дождя.

Узкая гравийная дорожка хрустит под ногами и ведет Камиллу вслед за мамой к крыльцу между кустами лаванды. У входа расставлены терракотовые кадки с красной геранью. С первого взгляда кажется, что мама действительно взялась за ум, но Камилла тут же себя одергивает. Слишком часто она попадала в эту ловушку.

Ступеньки на крыльце все так же скрипят, как и год назад, будто дом хочет с ней поздороваться. В прихожей прохладно. Пахнет лимонным средством для мытья пола и свежей травой, занесенной на подошвах. На кухне солнечный луч ложится на столешницу, подсвечивая вазу с гербарием из кленовых листьев и кружки разных цветов и форм, развешенные на крючках.

– А где все? – Камилла сбрасывает ботинки, чувствуя стопами холодный пол.

– У тети Морин, в Райе, на неделю, – отвечает Шона. – Каникулы же.

Камилла – старший ребенок в семье. В том году ее брат уехал учиться в колледж, а трое младших по-прежнему живут здесь, с матерью, и часто приезжают погостить в Лондон. Над комодом в прихожей развешаны их фотографии, но лишь одна, самая дальняя из всех, болезненно отзывается в сердце. На ней запечатлен отец. Он заразительно улыбается, привалившись к машине; край кадра задет маминым пальцем, и от этого возникает чувство, что снимок способен ожить. Камилла отводит взгляд, чувствуя тяжесть в груди, и проходит на кухню.

Ее внимание привлекают мелочи: раковина без горы посуды, аккуратные стопки белья возле гладильной доски, холодильник без счетов за газ. Внутри вновь вспыхивает надежда – та самая, от которой она так отчаянно пытается себя отучить, чтобы не ломаться каждый раз, когда декорации рушатся. Сейчас, глядя на мать, Камилла замечает в ней изменения, и эта мысль пугает ее не меньше, чем самая грозная аномалия.

– Приготовлю твой любимый рыбный суп[22], как раньше. – Шона оживляется, затягивая на талии передник, и включает чайник.

«Как раньше», – проговаривает про себя Камилла, подавляя желание хмыкнуть от досады. Внутри поднимается возражение, но она успевает поймать его в зачатке и погасить, точно спичку. В конце концов, Камилла приехала не воевать с прошлым. С ним она почти смирилась и теперь изо всех сил старается не давать ему хватать себя за руки когда ему вздумается и тащить за собой в темноту.

– Я не против. – Она моет руки и вытирает их о полотенце. – Давай помогу тебе.

Шона широко улыбается и тянется к верхнему шкафчику.

– Отпразднуем. Ты ведь так редко приезжаешь.

Тело сковывает страх. Камилла перехватывает дверцу и резко ее захлопывает, тяжело дыша:

– Не надо, Шона.

Они смотрят друг на друга. Воздух между ними становится тяжелее, словно он отравлен ядом давних обид и несказанных слов.

– Посмотри, – тихо отвечает мать и приоткрывает шкафчик. Внутри расставлены жестяные банки с чаем, мед, пачка печенья и керамическая сахарница, склеенная из мелких осколков.

Камилла вдыхает с таким облегчением, будто выплыла с глубины и глотнула воздух:

– Извини. Думала, ты опять за свое.

– Я правда стараюсь. – Шона откусывает заусенец на руке и принимается нервно грызть ноготь. – Правда. И прошу, не зови меня по имени. Ты же моя дочь.

– Хорошо… мам. – Камилла ощущает во рту привкус железа. Она даже не заметила, как прикусила щеку до крови. – Давай просто поужинаем.

Неудобный разговор обрывается, как ярлычок, срезанный с новой одежды. И как часто бывает в жизни, продолжает колоть. Звать мать по имени – это не дерзость, а броня, выкованная из детства. Когда слово «мама» ранит – проще держать дистанцию. Ведь раньше Камилла верила и в силу слов, и в то, что платформа 9¾ действительно существует. Верила, что если подобрать ключ, то любая дверь откроется перед ней. Но годы шли, а стена так и осталась куском бетона.

– Картошку нарежу я. – Камилла подтаскивает к себе разделочную доску. – А ты займись рыбой.

– Договорились, лучик, – отзывается Шона, и в этот раз прозвище почти не ранит.

Лицо матери озаряет улыбка. Не нарисованная умелым гримером для сцены, а настоящая. Яркое солнце пробивается через занавеску и запутывается в ее рыжих волосах, создавая золотистый ореол. Она сдувает прядь со лба и ставит на огонь кастрюлю с молоком, затем бросает туда лавровый лист и пару горошин перца.

Камилла задерживает ладонь на кромке столешницы – там, где осталась вмятина. Она знает, как легко все рушится. Сегодня – порядок. Завтра… Кто знает? Но сейчас в чайнике по-домашнему бурлит вода, из кастрюли тянет молоком и копченой рыбой, а у плиты мать насвистывает обрывок старой мелодии.

– А ну-ка. – Шона протягивает Камилле ложку. – Попробуй.

Камилла пару раз дует на