Похититель картин - Gadezz

* * *

Солнце заливает комнаты закатным светом, а на улице накрапывает дождь. Кухонные часы отбивают дробь, но даже спустя полчаса Шона не возвращается. Камилла перебирает возможные причины: очередь в пиццерии, встретила знакомых, заболталась. Это не помогает – волнение только нарастает. От скуки она наматывает круги по дому: присаживается на диван и тут же встает, поправляет занавеску, проверяет телефон – ни сообщений, ни звонков.

Устав от самой себя, Камилла поднимается на второй этаж. Медальон лежит все там же на столике. Она подносит его к уху. В ответ – легкий воображаемый звон, словно где-то вдали скрипнула тонкая пружинка. Она гладит поверхность, убеждая себя, что все в порядке, и аккуратно кладет на место.

Тревога незаметно пробуждает старую привычку. Камилла открывает ящик громоздкого комода в коридоре: спереди – образцово сложенные полотенца, как на витрине магазина. Но стоит просунуть руку глубже, и маскировка рушится: за ними скрывается хаос из спутанной ткани. И больше ничего.

Спустившись на кухню, Камилла приподнимает крышку мусорного ведра. В нем лежат картонные поддоны от полуфабрикатов, смятый чек, пустая упаковка печенья. Пахнет моющим средством и уксусом. И эти запахи возвращают ее в прошлое…

Годы шли, а сценарий не менялся – денег в семье больше не становилось. В пятнадцать Камилла устроилась в паб. Сперва мыла посуду, затем ей позволили выходить в зал: разносить заказы и улыбаться тем, кто не всегда этого заслуживал. Работа официантки приносила больше проблем, нежели денег, но выбор был невелик. Если Камилла возвращалась домой поздно ночью – мать кричала. Если ей не хватало денег на выпивку – криков становилось больше.

Со временем у Камиллы появилась суперспособность, о которой многие в Бюро даже не догадываются: по одному обрывочному сообщению или первому слову в трубке она безошибочно определяла трезвость матери. Однако были и другие вещи – те, на которые приходилось искать ответ.

Так, открывая входную дверь, Камилла гадала, что ее ждет впереди. Если обувь разбросана, то вероятность того, что мама валяется на полу гостиной, стремительно увеличивалась. Иногда знаки были куда яснее. Например, торчащая из прихожей пятка или тело целиком, уснувшее в разлитом пиве прямо на крыльце. В тот период герани доставалось особенно. Возможно, поэтому она выросла такой стойкой.

Камилла горько смеется и вспоминает, как мечтала сбежать из дома, но смелости хватало лишь на побег в голове. Она путалась в грезах о сцене, как в паутине. Представляла себя в гримерке. Вдыхала фантомные запахи рассыпчатой пудры и лака для волос. Закрывала глаза и слышала аплодисменты зрителей. Но вскоре воображаемое будущее придавливалось стопкой просроченных счетов и маминой стопкой, которая не успевала просыхать. Когда Бюро постучало, то между зыбким будущим актрисы и стабильным окладом выбор уже не стоял.

– Хватит, – шепчет она себе, пытаясь отогнать тени прошлого. – Нечего тебе здесь искать.

Камилла направляется к дивану, но тишину дома сотрясает глухой стук. Она вздрагивает, на секунду застывает и осторожно проходит в прихожую. Ее пальцы привычно смыкаются на рукояти зонта-трости – единственном оружии под рукой. Сквозь витражные стекла входной двери расплывается темная мужская фигура.

– Кто там?

– Полиция. Констебль Меррик, – отзывается знакомый голос. – Все в порядке, мисс О’Брайер?

Она отпирает цепочку, чувствуя, как сердце частит. На пороге стоит полицейский – в его щетине просвечивает седина, а в уголках глаз залегают усталые морщины. Он неловко придерживает под локоть Шону. Мать стоит неустойчиво, будто пол под ее ногами превратился в зыбучий песок. Она криво улыбается, пытаясь вернуть лицу выражение приличия:

– Лучик… Ой, как хорошо, что ты дома. Я… задержалась. Там такая очередь… И представляешь, заболтали.

Камилла смотрит на пустые руки:

– Где пицца, мам?

– Пицца? – Шона растерянно моргает, ее зрачки плавают, не в силах сфокусироваться на лице дочери. – Ах да… Я… То есть мы… Я вернулась за кошельком, а потом… Ты ж знаешь, как бывает.

В этом идеальном городке с туристической открытки Камилла всегда ощущала себя тем самым гвоздем, который не вписался в фасад, – кривым и ржавым. Так и сейчас она прикусывает до боли щеку, чувствуя напирающий гнев, а за ним – сжигающий изнутри стыд.

– Мы… Встретили вашу маму у «Лебедя», – подбирает слова Меррик. – Я подумал, лучше проводить.

– Спасибо, констебль, – Камилла включает отточенную за годы вежливость и заводит мать в дом. – Я разберусь.

– Если что, вы знаете, где меня найти. – Он кивает и отступает к калитке.

Дверь захлопывается. Камилла прижимается к ней спиной, и зонт с грохотом падает из рук на пол. Мамин голос расползается на отдельные фразы, будто голову опустили под воду.

– Лучик, не сердись, я же… Я просто… Давай я сейчас… – Она икает, прикрыв рот рукой. – Я мигом… Еще светло, мы все исправим.

Камилла срывается с места и бежит по лестнице вверх, оставляя за спиной отчаянье, обиду и боль, которые преследуют ее по пятам. Она хватается за перила, чтобы не упасть. Глаза щиплет от слез, и коридор перед ней размывается. В груди предательски жжет то, что, казалось, давно обросло броней, – сердце. Его стук отдает в висках.

Добравшись до ванны, Камилла влетает внутрь и захлопывает дверь. Замок щелкает, как выстрел. Воздуха не хватает, и в горле встает тяжелый ком. Пальцы сводит, она стискивает кулаки – ногти впиваются в ладони, возвращая хрупкий контроль.

По коридору глухо стучат шаги, и Камилла забирается в ванну, цепляется за штору – пластиковые кольца срываются и скачут по плитке, точно бусины с ожерелья. Шона барабанит в дверь, спотыкаясь на каждом слове:

– Лучик, открой… Я… Обещаю, этого… Этого больше не повторится.

Грудная клетка горит, словно ее распахнули настежь. Камилла включает душ и сжимается, как раненая птица, подтягивая колени к груди. Вода забивает ледяные иглы под кожу, путая мысли, и гул по ту сторону двери превращается в белый шум. Она зажмуривается и напевает строчки из детской шотландской песни:

– Три вороненка сели на каменную ограду в холодное морозное утро…[23]

Мать скулит за порогом. Камилла продолжает напевать, покачиваясь. Губы двигаются, но слов уже не разобрать. Зубы стучат, а одежда и волосы липнут к телу, вызывая приступ бесконтрольной дрожи.

Она всхлипывает, и ванная комната заполняется синей дымкой. Камилла поднимает голову и встречается взглядом с перепуганным Эшем. Он присаживается у края ванны – бледнее обычного.

– Уходи, – шепчет она, а губы едва слушаются. – Я тебя не звала.

Эш протягивает к Камилле ладонь. Почти касается влажной щеки, и на ней отпечатываются блестящие паутинки инея.

– Ошибаешься.

Камилла облокачивается о край ванны, обнимая себя руками. Последний солнечный луч пробивается сквозь маленькое окно, и комната погружается во тьму.

Руби

Руби долго ворочается в кровати,