Танец теней - Гурав Моханти

на него. Факелы вокруг арены горели очень ярко, но волки, прижимаясь к земле, крались в тенях, и их движения было столь сложно различить, что воины скорее могли почувствовать их движения, чем увидеть.

К тому времени, как зрители на галереях поняли, что тот, кто бросился в атаку на волков, – Иса, в честь кого звучали хвалебные крики, и этот самый Иса был выбран волками в качестве главного пиршественного блюда, было уже поздно.

 Анаади и сам не заметил, когда его хвалебные призывы в честь Исы превратились в крики ужаса, а съеденный им ужин выплеснулся на людей, что сидели впереди. Но никто не возмутился. Лица всех были искажены, казалось, все они сейчас услышали какую-то ужасную шутку. Да и сам Анаади понял, что поставил не на ту лошадь.

Иса был в броне, и волки ее, конечно, пробить не могли, но они нашли уязвимое место между ремнями на его лодыжке. Крик сотряс воздух. Иса в агонии вскинул голову к небу. Ошибка. Ведь так он обнажил горло и уже через миг на нем сомкнулись челюсти другого волка. И пусть Иса и пытался наносить нападающему удары в живот, тот упрямо сжимал челюсти: верхняя часть морды была заблокирована подбородком самого Исы, а нижняя челюсть лишь сильнее смыкалась… и в конце концов Иса потерял равновесие и рухнул на землю, и лишь ветер поглотил его последние слова.

А сами волки, к шоку Анаади, вернулись в свою стаю, даже не понюхав труп.

Волки не ведут войну. Волки – падальщики. Это известно каждому. Но то, как быстро они ушли, подтвердило его опасения: волки были дрессированы. Ведь если волки обучены, то воля их победит мудрость воинов.

Ведь умелых воинов всегда не хватает.

«Крылья» отряда северного шпиона осыпались перьями, когда Иса упал. Воспользовавшись замешательством людей, покрытый шрамами вожак стаи со шкурой цвета полированного золота начал метить в северянина, благо тот теперь оставался один. Он променял безопасность на скорость, не облачившись в броню с ног до головы. А еще он хромал, а значит, был легкой добычей для вожака, который рванул вперед, неся в своих зубах смерть.

Шпион рухнул на одно колено, держа копье почти вертикально, так что наконечник был направлен в небо. Древко прогнулось под весом волка и хрустнуло, когда стальная глава вонзилась зверю глубоко в пах, разрывая плоть и ломая кости. Во все стороны брызнули щепки, и волк со сдавленным воем рухнул на землю, а шпион откатился в сторону, и лишь брызги песка окропили его бегство. Люди вокруг Анаади одобрительно взревели, принявшись подбадривать шпиона, скандировать «Северянин!», как будто вернулся сам Иса! Как будто они только что не потеряли все свои сбережения на пари! Или только один Анаади так сглупил? А может, они были просто ошеломлены неверием, и страх перед будущим время от времени все же мелькал в их глазах, пока сами они, отрицая реальность, зачарованно следили за резней.

Северянин обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, что к нему несется еще пара волков. Выхватив левой рукой из-за пояса короткий меч, он уклонился от нападавшего волка, держа лезвие ровно, плоско, позволяя инерции сделать все за него. Острое лезвие рассекло мех и плоть. От напряжения руки северянина должны были онеметь, и все же он смог победно вскинуть руку, и зрители восхитились им. Как и забывший обо всем Анаади. Изумительно! Совершенно изумительно!

Впрочем, не только зрители восхитились отвагой северянина. Гладиаторы, став свидетелями подвига своего командира, вновь сплотились вокруг него, все их сомнения рассеялись.

Отряд северянина схватился с волками. Ложные выпады сменялись ударами, и сталь блестела среди щитов. Один за другим волки падали, хотя потери врагам нанести они все же смогли. На песке валялись умирающие и раненые, истекающие кровью от укусов. А те, кто выжил, покраснели от усталости, задыхались от боя, и зрители яростно аплодировали им, но Анаади знал, что это далеко не конец. На самом деле все только началось.

Выжившие, пока что еще бывшие товарищи по оружию, начали бросать друг на друга настороженные взгляды – постепенно они стали приходить в себя от осознания, что теперь их ждало сражение до смерти, ибо выжить мог только один. С горьким ощущением трагического веселья Анаади увидел, как те, кто еще недавно сражался с северянином плечом к плечу, обратили клинки против него – и северянин и сам видел это. Но тут на подиум поднялся распорядитель, приказавший опустить клинки, и зрители возмущенно засвистели, да и сам Анаади присоединился к ним.

Слова распорядителя были почти не слышны, так что его крик пришлось подхватить глашатаям, стоящим у каждой галереи, и объявление как по волшебству разнеслось по арене. Анаади мог поспорить, что гладиаторам совершенно не понравилось услышанное.

Но в этот момент песок на арене задрожал, и часть его как по волшебству опустилась вниз, образовав будто бы съезд для колесницы куда-то вниз, в пустоту. И из этой пустоты вылезла легенда. Легенда, которая привлекла внимание каждого из зрителей к самому центру арены. Потому что проигранные пари и распятые преступники были напрочь забыты.

 Карна был готов умереть, чтобы сохранить мир, и поэтому, покуда его распинали, он не прибегал к насилию. Они проделали ужасающую, но изысканную работу, забив гвозди в его запястья и подготовив ступеньку для ступней, чтобы он не повис на руках и умер не столь быстро. Распятие творилось для толпы, чтобы они могли насладиться человеческой агонией. Если бы этралы позволили ему, Карна продержался бы там недели. Они даже посыпали его раны порошком чили, чтобы поддержать его в сознании где-то между смертью и отчаянием, и, несмотря на все это, приоткрытые губы Карны хранили молчание. Но когда Карну тащили по коридору к арене, взгляд Карны упал на его палача.

Имя его было Димвак. Когда он срезал полоску золотой кожи-брони Карны и медленно потянул вниз, Карна окончательно понял, что с него заживо снимут кожу. Карна испытывал боль и раньше, знал, каково это, а поэтому Карна молил своего палача. Не о пощаде. О Бездне.

Его глаза были сейчас чисты как никогда. Дни, проведенные в темнице, казались днями в преисподней. Он благословлял каждый удар, каждое прикосновение дубинки, каждое новое ощущение боли, отвлекающее его от жажды Бездны. Но через некоторое время даже этого оказалось недостаточно – и его начала бить крупная дрожь. О, Бездна. Ничто другое не приносило Карне такого удовольствия, такой свободы, силы