Танец теней - Гурав Моханти

говорить, есть и просто жить – и ничто так не избавляло от страданий, приносимых воспоминаниями.

В Маленгаре он поверил, что если тот накачается достаточным количеством наркотика, то словно бы обновится, возродится. И он действительено становился совершенно новым человеком, казалось, что его разум воскресал, и происходило это столь много раз, что прошлое стало далекими, смутными воспоминаниями. Дни, когда он опускал в глаза по три кристала, стали для него наисладчайшими. В те дни он почти не помнил, что он был рештом.

А сейчас… в его глазах уже долгие недели не было ни крупицы Бездны.

И тогда он познал настоящую муку. Вся жизнь вновь и вновь проносилась перед глазами, разум снова и снова наполнялся теми воспоминаниями, обрастающими сотнями мелких деталей, которые он так стремился забыть.

Убийство матери. Три Осколка. «Красные клинки». Судама… О Судама…

Карна думал, что пытки отвлекут его, но даже когда Димвак взял нож и, вцепившись в лоскут кожи, повисшей на золотой окровавленной броне, бывшей одновременно и кожей, потянул его вниз, Карна оставался Карной. Напротив, с каждым приступом боли к нему возвращались воспоминания о том, какое опустошение он сеял, когда погружался в Бездну.

Эти наминки в лесу. Вишканьи в таверне.

О Боги. Он убил их всех. Всех! Как, должно быть, испугалась Марж, увидев его в таком состоянии. Как Повешенный умудрился освободиться? Как он сделал это без его ведома?

Тогда Карна понял, что Бездна – кислота, разъедающая и память, и те замки, что были наложены на его душу. Тогда он перестал молить своего палача о том, чтобы дал ему Бездну, зная, что заслуживает того, чтобы с него содрали кожу за его преступления, и в этот миг нож Димвак замер.

Димвака и Джестала отозвали по делам, и они оставили Карну в темнице, с гноящимися ранами на теле и такими же гноящимися ранами на душе. Но этого было достаточно. Вина сковала его душу достаточно крепко для того, чтобы затянуть петлю вокруг шеи Повешенного.

Но зверь скованный не равен зверю уничтоженному.

И теперь, распятый на столбе, бессильный, Карна, моргая, смахивал с глаз корку застывшей крови – и видел лишь, что Дурьодхане грозит неминуемая гибель. Жаворонок зла пел все громче и громче. И песня его завладела разумом Карны, и на этот раз… он позволил себе прислушаться к его зову. Он и сам осознавал, какое зло совершает, ослабляя петлю, осознавал, что огонь его ярости сожжет невинных, но у него не было выбора, он должен был сдаться. Когда на кону стояла жизнь его единственного друга… На хер милосердие.

– Выходи, – прошептал Карна, чувствуя, как одним этим словом он оскверняет свои губы. И в тот миг, когда он это произнес, это слово отчаяния, его глаза, золотые и горящие янтарем, распахнулись навстречу миру.

И два голоса зазвучали как один. Два голоса Карны Трижды Проклятого, Основателя «Красных клинков», Повешенного, того, кого Паршурам называл Мритун Джеем, Тем, кто поработил Смерть, – величайшего ученика Проклятья кшариев.

– НАКОНЕЦ-ТО.

Запертый в клетку тела блуждающей мыслью, а теперь ставший свободным и слившийся во единое целое, Мритун Джей пробудил свои чакры.

Все до единой.

 Дурьодхана нахмурился: все легенды о драконах, что он слышал до этого, оказались ложью. В лунном свете тело сказочного создания походило на резную слоновую кость, а вот движения казались вялыми, мягкими, словно зверь находился под действием снотворного. Его лапы казались обрубками, крылья бессильно обвисли, а шкура посерела – и потому он мало походил на разноцветные создания с керамических ваз из Древесных городов. Но если даже эта тварь и походила на гигантского крокодила, который научился ходить на задних лапах, сомнений в том, что на арене сейчас стоял дракон, все же не было.

На его теле было несколько шрамов – хотя вряд ли хоть один из них был получен от удара простым копьем. А из отрубленного хвоста и вовсе вырастал стальной придаток, так что теперь у этой твари был самый острый меч-хлыст в мире, хотя дракону вряд ли были нужны какие-то орудия убийства.

– Я с ума сошла или ты тоже это видишь, Непоседа? – спросила женщина позади Дурьодханы. – И надо ж нам было на это согласиться! Это отвратительно!

– Мы сами решились на это, чтоб не сгнить в камере, Жажда, – со смиренным видом откликнулась Непоседа. – Не всем же быть такими великими воинами, как Шепот и Подножка, чтоб их нанимали для поиска сокровищ. Может быть, мы могли бы погладить дракона, как Сосуд гладит Гаруда. И вдруг тебе это понравится.

Судя по их странным именам, это были Серебряные Волчицы, и тогда становилось понятно, почему они себя так вели: потому что они, по крайней мере, остались стоять на месте, в том время как остальные разбежались.

– Это проклятый дракон! – воскликнул один из приговоренных, отбрасывая оружие в сторону и бросаясь вперед, к ложе императора: там он рухнул перед ней на колени, моля о милосердии, но императора сегодня не было в галерее. Еще двое магадхских рыцарей подошли к краю арены с поднятыми руками, собираясь выйти живыми из боя, вероятно надеясь, что слова «до смерти» были добавлены каким-то пьяным писцом. Направленные на них арбалеты заставили их отступить, но, уж конечно, никто не мог обвинить эту пару в трусости. Все в мире мечтали увидеть дракона, но при этом очень немногие когда-либо хотели встретиться с ним лицом к лицу.

Дракон повернулся к ликующей публике и, наклонившись вперед, рванул к решетке, отведя назад хвост для равновесия. Конечно, вполне возможно, что это была вежливая просьба к зрителям кричать чуть потише, но клетка выдержала натиск дракона, лишь прутья замерцали синим, когда когти царапнули прутья. Дурьодхана случайно слышал от тюремщиков, что эту клетку создал сам Первый Камень, Вишвакарман, и теперь он в это верил.

Разочарованный дракон широко раскрыл пасть и протяжно заревел. Сидящие в задних рядах радостно взвыли, а в передних – съежились, хотя бояться им было нечего. Из пасти не вырвалось пламени, лишь ядовитое, вонючее дыхание.

– Рад, что хронисты хоть что-то напутали, – сказал Дурьодхана, ни к кому конкретно не обращаясь и все же не сдвинувшись с места. – О, Мати и, возможно, даже ты, Божественная Маржана, вы бы с удовольствием стали свидетелем моей судьбы, верно?

Разочарованно зарычавший на решетку дракон, не придумав ничего лучше, развернулся, решив вернуться к пиршеству, которым столь щедро одарила его Империя: к осужденным.

 Мритун Джей резко рванул руку,