Никто не умрёт - Александр Сергеевич Пелевин

подвигшееся сердце твоё. Не унывай, говорю, ибо Отец Небесный видит, что тебя насилует дьявол, подстрекая тебя с адскою лютостию к греху, только не соизволяй на грех, не услаждайся им и моли неотступно Господа, да избавит тебя от него».

Спустя минуту пришло ещё одно сообщение: «Это праведный Иоанн Кронштадтский. Не унывай там, крепись».

Потом сразу же ещё одно: «И не бухай: вижу, что бухаешь».

Немиров усмехнулся. Тут же пришло ещё сообщение: «Лучше спортом займись. Пригодится».

Тем не менее на следующий день Немиров пошёл и напился.

Он ощущал себя слабым, слишком маленьким, чтобы нести себя, слишком хилым, чтобы завершить удар, которым замахнулся.

«Подался, мать твою, в Хемингуэи, – говорил он себе в очередные часы, когда просиживал задницу в пивном пабе возле дома. – Тоже мне Пушкин в Эрзуруме.

Верещагин нашёлся, апофеоз войны захотел посмотреть. Куда тебе! Господи, какое же я дерьмо, я ведь даже не могу встать и послать их к чёртовой матери».

Под «ними» он имел в виду бывших друзей.

Он шёл по Невскому проспекту, хмельной и злой, заходил на полчаса в какие-то бары, но ему там не нравилось, и он заходил в другие.

В какой-то мутный момент он помнил себя стоящим на набережной чёрной Невы, кутающимся в пальто, пьяно и злобно глядящим в никуда.

Он не знал, куда ему идти, и впереди была тьма.

Глава девятая

Немиров снова попытался закричать и снова не услышал свой голос.

Все звуки вокруг исчезли, будто их никогда и не было.

Не гремела вдали артиллерия, не шуршали «Грады» и не жужжали в небе дроны. Не шелестела трава, не дул ветер – всё смолкло.

Он перевернулся на спину, вскрикнув от острой боли в ноге, – и не услышал даже жалкого мычания.

Попытался сесть и увидел, что нога в крови.

Перед глазами плыл туман, мысли путались и наслаивались одна на другую, он совершенно не мог ничего сообразить. Если бы он сейчас мог придумать эту метафору, он назвал бы себя рыбой, выброшенной на берег, но даже слово «рыба» забылось, вылетело из головы.

Он ощупал уши. Потёр их руками. Попробовал поковырять пальцами: вдруг просто забилась грязь?

Не помогло. Из ушей лилась кровь.

Весь мир молчал, двоился и троился в глазах, кружился перед ним в непроглядном тумане.

Недалеко от себя Немиров увидел груду покорёженного, дымящегося металла среди обгоревшей травы. Он даже не сразу понял, что это такое.

Он снова закричал изо всех сил, как раненый зверь, но опять ничего не услышал.

И только теперь наконец ужасное понимание оформилось в его голове, собралось по кусочкам из обрывков полумыслей и полудогадок: он оглох.

Он потряс головой, ударил себя ладонями по ушам, но не почувствовал ничего, кроме боли.

Всё вокруг молчало, будто на его голову надели колокол.

И ещё раз закричал – уже не для того, чтобы услышать свой голос, а просто чтобы заорать, чтобы выкричать весь этот ужас осознания.

Совершенно не понимая, что делать и что происходит, ощупал окровавленную ногу. Но то ли от боли, то ли от шока и ужаса глухоты так и не понял, что с ней произошло: то ли осколок посёк, то ли сломал, то ли…

Немирову показалось, что нога вроде бы может шевелиться. Он попытался встать и тут же, опять неслышно закричав от боли, рухнул в траву.

«Надо приходить в себя, успокойся, возьми себя в руки, просто приходи в себя», – шептал он себе в голове и пытался вспомнить, как звучат эти слова.

Сел на землю, взялся за ногу, нащупал дырку в штанине и с силой разодрал её через окровавленный разрыв, по которому прошёл осколок. Попытался осмотреть ногу.

Из икроножной мышцы вырвало кусок мяса, и, судя по безумно тупой боли, что-то проникло в кость и застряло там.

Всё, что он делал дальше, производилось уже как будто не им, а бездушным автоматом, нацеленным на выживание. Что-то не то животное, не то, наоборот, свыше толкало его делать это – сначала делать, а потом думать.

Трясущимися руками стащил со штанов ремень, поверх ткани намотал на ногу выше кровоточащего мяса, двойной петлёй, как когда-то показывали на курсах такмеда. С силой затянул.

Это настолько вымотало Немирова, что он рухнул спиной в мокрую траву и уставился в небо.

Он перестал понимать, зачем всё ещё барахтается, зачем пытается хоть что-то сделать, какого чёрта нужны теперь все эти нелепые манипуляции и мышиная возня за выживание, – для чего это всё ему, оглохшему, с перебитой ногой посреди поля, где уже непонятно, в какую сторону ползти, чтобы добраться до своих.

Он лежал и чувствовал себя мёртвым.

Наверное, так и выглядит смерть, подумалось ему, именно такой абсолютной, непостижимой тишиной, полной немотой, отсутствием звука.

Ему захотелось заплакать, и только тогда он заметил, что слёзы уже текут по щекам.

Немирову казалось, что огромное небо раздавило его и мир из трёхмерного стал двухмерным.

Наверное, смерть – это и есть потеря всех измерений, одного за другим. Сперва исчезает время, потом координаты в пространстве – верх, низ, право и лево, – потом исчезает двумерная плоскость, и после остаётся лишь точка, но пропадает и она. Смерть – превращение в космос, в тот самый космос, что виделся ему во снах, в тот самый космос, который он пытался рисовать.

Он понял, как нелепы и неуклюжи были эти попытки.

Страх смерти накатывал липкими тяжёлыми волнами, мешал дышать, дезориентировал, доводил до животной паники и сменялся вдруг ледяным спокойствием, а потом опять наваливался с новой силой и заставлял дрожать.

Немиров дрожал.

Он закрыл лицо руками, забился в истерике, снова ударил себя ладонями по ушам, начал кататься по земле и беззвучно завыл от боли и ужаса.

А потом зарычал, как животное, и пополз вперёд.

Полз жадно, изо всех сил, зарываясь пальцами в землю и в мокрую траву, полз всем телом, сам не понимая, куда и в правильную ли сторону, главное – ползти и не останавливаться.

Он не думал спасаться.

Он вообще ни о чём не думал.

Он полз.

Острая боль раздирала ногу, мир вокруг оглушительно молчал, а он полз, совершенно не представляя, зачем вообще это делает. Даже мысль, что в движении его легче заметить с коптера, не приходила в голову.

Немирову показалось, что какая-то его версия уже умерла на этом поле под ударом дрона, а другая – ползёт по полю. Он пытался сбежать от мёртвой версии себя.

На секунду промелькнула в голове еле ощутимая мысль, что