Голоса извне. Они уже тут - Лина Рут

– Сядь, – невозмутимо сказала она, кивком головы указав на табурет. – Тебе нужно знать контекст.

Саша послушно сел.

Зоя взяла со стола потрепанную папку и раскрыла её, не глядя на Сашу.

– Пятнадцатого октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года на полигоне «Северный», – начала она, и ее голос приобрел оттенок механического диктора, – было объявлено о начале испытаний для проверки работы акустического оружия. Оно создавалось, чтобы выводить из строя живую силу противника на дальней дистанции. Но в тот день, вопреки прогнозу, погода была отвратительной: начиналась гроза. Физики предупреждали, что в таких условиях результат окажется непредсказуемым, но… График был давно утвержден, начальство ждало отчета – и успеха. Поэтому риск признали допустимым. – Девушка посмотрела на Сашу поверх экрана. – И подписал это решение главный руководитель испытаний, Андрей Дмитриевич Колосов. Твой отец.

Саша почувствовал, как у него холодеет внутри. Имя отца, произнесенное в этом контексте, звучало как приговор.

– В какой‐то момент произошел неконтролируемый скачок мощности. Система безопасности, которая должна была это исправить, не сработала. А потом запустилась цепная реакция – звуковые волны вошли в резонанс не с мишенями, а с самой средой, с этим мокрым, заряженным воздухом. Сфокусировались они как раз там, где атмосферное электрическое поле было самым нестабильным из-за грозы. Пространство не выдержало и разорвалось – образовался «Разлом». Дыра в реальности диаметром чуть меньше двух метров.

Она пролистала несколько страниц отчета.

– Люди рядом погибли мгновенно. Те, кто был подальше, стали инвалидами – или тоже погибли, кому как повезло. – Она сделала паузу, позволяя словам осесть в сознании. – И, наконец, последние пострадавшие: те, кто физически находился вне полигона. Они были в подземном командном пункте, в бетонном бункере под тем самым полем. Контролировали испытания, смотрели на данные через мониторы, отдавали приказы по радиосвязи. Твой отец, Андрей Дмитриевич, находился среди них. И тебя, Саша, он взял с собой, потому что оставить было не с кем. Детский сад не работал, мать на работе – и вот как все обернулось.

Саша сидел не двигаясь. Слова складывались в чудовищную картину. Он представил это поле, гул установки, вспышку – и потом тишину, нарушаемую только криками.

– Но бетон и глубина не стали абсолютной защитой от того, что произошло наверху. – Голос Зои вернул его в настоящее. – Когда пространство рвется, ударная волна распространяется не только по воздуху. Весь бункер вздрогнул. Но люди не пострадали – во всяком случае, физически. Была временная потеря слуха, головокружение, тошнота… И все. Из заметных проявлений.

Зоя ненадолго замолчала.

– А в соседнем помещении, соединенном с бункером вентиляционной шахтой, находилась группа детей. И я была среди них. – В голосе Зои зазвучала горечь. – Нас готовили как потенциальных операторов для будущих модификаций той же техники. И когда удар прошел через бункер, он прошел через нас тоже. Последствия оказались… непредсказуемыми. Кто‐то отделался легким головокружением, а у кого‐то – как у нас с тобой – появились «необъяснимые нейрофизиологические отклонения». Никто так и не понял, от чего это зависело.

– А что… что с нами произошло? – удалось выдавить Саше.

– Нас изменила не волна, которая убивала наверху. Нас изменил эхо-сигнал «Разлома», просочившийся сквозь землю и бетон. Твой отец, пытаясь создать военное оружие, нечаянно сделал своего сына потенциальным подопытным. Иронично, не правда ли? – Зоя отложила планшет. – Меня, как сироту, оставили здесь. Обучали, тренировали. Растили в надежде создать идеальное оружие. А тебя… Андрей Дмитриевич спрятал. Предложил начальству сделать из тебя контрольный образец, на котором заодно можно проверить новую теорию: о том, что способности можно блокировать. – Зоя поджала губы. – Наверное, он до последнего надеялся, что ты сможешь вырасти таким же, как и все. Обычным. Нормальным.

Саша шумно сглотнул. Он слышал каждое слово, но никак не мог осознать картину целиком.

Его собственный отец создал эту… дыру, этот «Разлом». И теперь Саша жил с последствиями его ошибки. Не просто жил – существовал под постоянным наблюдением.

Да, возможно, отец пытался спасти его. Уберечь от экспериментов, постоянных проб и тестов, но все равно факт оставался фактом: на Саше тестировали новый препарат. Все эти головные боли, ощущение неправильности, насмешки в школе… Ради чего все это было? Ради спокойного будущего? Или ради чистоты эксперимента?

Чего на самом деле хотел его отец – человек, который каждое утро целовал его в макушку и говорил: «Будь здоров, сынок»?

У Саши сжалось сердце. Он чувствовал себя преданным. Было ли в его жизни вообще хоть что‐то настоящее? Или даже его рождение на самом деле планировалось на благо эксперимента?

К горлу подступила тошнота. Его пальцы вцепились в край стола так, что побелели костяшки. Вдруг захотелось закричать, что‐нибудь разбить. Но перед ним сидела Зоя с ее бесстрастным, сканирующим взглядом, и ее спокойствие заставляло Сашу держать себя в руках. Она просто констатировала факты.

Как и его отец, вероятно, констатировал факты в своих отчетах.

– А почему… – голос у Саши сорвался, он прочистил горло, стараясь выдавить звук сквозь ком. – Почему тогда я ничего не помню? Ничего из произошедшего в тот день. Я знаю, что я был вместе с отцом, знаю как факт, но… не помню. Почему?

– Есть две наиболее вероятные причины, которые, вероятно, сработали одновременно, – помолчав, ответила Зоя, скрещивая руки на груди. – Первая: травматическая амнезия. Мозг ребенка, столкнувшись с событием, которое не может обработать и которое несет прямую угрозу целостности психики, часто поступает радикально – не формирует память вообще. Он «стирает» сам момент воздействия и часто прилегающие к нему часы. Это защитный механизм. Сработал бы он сам по себе? Возможно. Но была и вторая причина – твои «витамины». Если моя информация верна, одним из побочных эффектов при их приеме становится подавление процессов консолидации долговременной памяти. Особенно эмоциональной и эпизодической. Другими словами, таблетки не давали тебе не только активно проявлять способности, но и запоминать слишком ярко, слишком глубоко. Они сглаживали острые углы реальности. В сочетании с травмой это привело к полному вытеснению события.

Саша ощутил, как по его спине пробежала ледяная волна. Это оказалось еще хуже, чем если бы память просто стерлась. Систематически, год за годом, маленькими белыми таблетками у него забирали яркость эмоций и воспоминаний. Отец собственными руками лишил Сашу прошлого – и сделал из него человека, больше похожего на спокойного, незаметного людям призрака.

Руки мелко задрожали. Горло сжалось. Нужно было думать о чем‐то другом. О чем угодно. О чем‐то, что не было связано с отцом.

Саша резко поднял голову, и его взгляд упал на схему «Разлома». Эта аномалия, этот