Медведев. Книга 8. Договор - Каин Градов

Роман какое-то время смотрел в окно, а потом негромко сказал:

— Пожалуй, мне здесь даже нравится. Тем более, обстоятельства требуют моего присутствия.

Губов-старший даже не повернул головы, но я заметил, как на его лице появилась едва заметная улыбка.

— А дрова колоть умеете? — послышался от дверей бесхитростный голос Никифора.

Роман перевел на него взгляд и удивленно моргнул.

— Причём здесь дрова?

— У нас тут всё с дров начинается. — серьёзно ответил домовой. — Вернее, с тепла от камина.

Морозов кашлянул, пряча смех.

Роман посмотрел на него перевел взгляд на меня, и снова уставился на Никифора.

— Я… пробовал рубить у казармы. Получилось скверно. Но я могу научиться, если надо, — неуверенно пробормотал он.

— Вот, — удовлетворённо кивнул домовой. — Уже польза пошла.

От этих слов Роман смутился, отвёл взгляд и взял чашку обеими руками, будто отвар внезапно стал ему особенно необходим.

Я же невольно поймал взгляд старшего Губова, который смотрел на сына спокойно и тепло. Без насмешки. Без попытки вмешаться. С терпением, какое бывает у родителей, понявших, что до некоторых вещей человек должен дойти сам.

Я откинулся на спинку кресла, сделал ещё глоток отвара и вдруг подумал, что, возможно, Губов был прав. Роману Победовичу здесь действительно будет лучше.

Сейчас он станет это отрицать, ссылаясь на своё происхождение, столичные привычки и необходимость держаться на должной высоте. Но Северск умел обращаться с такими людьми.

Анна Павловна отставила пустую чашку:

— Нам, наверное, пора, — произнесла она. — День выдался… тяжелым.

Она поднялась из-за стола и позволила супругу поухаживать за собой. Побед привычным движением отодвинул для неё стул, а затем предложил локоть. Женщина приняла этот жест совершенно естественно, словно за долгие годы такая забота стала для неё привычной и не требовала ни слов благодарности, ни особого внимания. Они вообще держались рядом удивительно спокойно. Без показной нежности, без стремления продемонстрировать окружающим свои чувства, но в каждом взгляде и каждом движении чувствовалось то особенное тепло, которое появляется лишь между людьми, прожившими вместе долгую жизнь.

— Вы не желаете еще чаю? — хитро прищурившись, уточнил Никифор.

Спросил он это с таким искренним интересом, что стало ясно: домовой был совершенно не против вновь заставить стол тарелками и угощениями.

— Всего было вдосталь, — вежливо ответил Побед. — Благодарю.

После этих слов домовой буквально расцвёл. Лицо его просияло от удовольствия, а сам он важно и с достоинством коротко кивнул, принимая похвалу человека, который явно умел ценить хороший стол.

Губовы скрылись за дверью, а домовой ещё несколько мгновений смотрел им вслед. Потом подхватил со стола опустевшее блюдо и словно невзначай заметил:

— Сахарные слойки с яблоком лишними не будут. Я их оставил в гостевой опочивальне.

Сказано это было таким будничным тоном, будто речь шла о сущем пустяке. Вот только я слишком хорошо знал Никифора. Домовой искренне переживал о каждом госте, оказавшемся под нашей крышей, и потому заранее позаботился о том, чтобы поздним вечером старшие Губовы не остались без вкусностей.

— От такого угощения любой гость станет вашим навеки, — усмехнулась Марина и перевернула опустевшую чашку на блюдце.

— Скажете тоже, — проворчал Никифор, но было заметно, что слова сестры ему польстили.

Где-то под столом возмущённо пискнул Мурзик. Судя по интонации, Мурзик был категорически не согласен с подобной постановкой вопроса. Более того, он явно считал себя главным пострадавшим в этой истории. Пока мы разговаривали, питомец продолжал по-беличьи негодовать, возмущаясь тем фактом, что сахарные слойки были распределены без его участия и, что ещё хуже, без положенной ему доли.

— Только не начинай, — строго предупредил его Никифор.

Писк стал ещё громче.

— Ты сегодня ел.

Мурзик возмущённо застрекотал.

— И не один раз.

Голос питомца приобрёл откровенно обвинительные нотки, но разжалобить домового у него сегодня явно не выходило:

— И даже не два, — продолжал гнуть свою линию он.

После этих слов из-под стола донеслось такое оскорблённое сопение, словно несчастного зверя не кормили по меньшей мере неделю.

Вера Романовна тихо рассмеялась и наклонилась, пытаясь заглянуть под стол.

— По-моему, он считает, что его обделили, — мягко произнесла она.

— Он всегда так считает, — вздохнул Никифор.

Домовой всплеснул руками и посмотрел на потолок с видом человека, которому приходится ежедневно сталкиваться с величайшей неблагодарностью в мире.

— Вот скажите мне, люди добрые, как можно быть таким прожорливым?

Из-под стола немедленно донеслось новое ворчание. Причём настолько уверенное, будто Мурзик не оправдывался, а предъявлял встречные претензии.

И почему-то в этот момент мне показалось, что если бы питомец умел разговаривать, то спор он бы точно выиграл.

— Навеки мне не надобно, — совершенно серьезно произнес Никифор, возвращаясь к прежнему разговору. — А вот на пару сотен лет… не откажусь иметь в приятелях таких вот людей.

Я удивленно взглянул на него, пытаясь понять, шутит ли он. Но домовой произнес это без тени шутки. Для человека подобный срок звучал бы как нечто невероятное, но Никифор говорил о нескольких столетиях так же спокойно, как другие рассуждают о паре лет. Именно поэтому слова его прозвучали на удивление естественно.

— Мама не проживет так долго, — неожиданно произнес Роман и взглянул в темный оконный проем. — Папенька сможет. А вот она…

Он не договорил и замолчал, продолжая смотреть куда-то за стекло. За окном давно стемнело, и теперь там отражалась лишь освещенная столовая да силуэты сидящих за столом людей.

Никифор перестал собирать пустую посуду и внимательно посмотрел на гостя. Затем подошел ближе и остановился рядом.

— Вы недооцениваете своего батюшку, — мягко сообщил домовой после паузы. — Он не позволит ей уйти за грань словно обычной человечке.

Роман поднял на него взгляд и слегка кивнул.

— Вы знаете, кто ваш отец? — тихо осведомился Морозов.

Воевода спросил об этом спокойно и без нажима. Парень посмотрел на него и снова кивнул.

— И как давно знаете? — уточнил я.

Роман ненадолго задумался. Он опустил взгляд на столешницу и слегка нахмурился, словно пытался собрать воедино воспоминания, которые с годами успели потускнеть.

— Когда я был маленьким, то понимал, что он волшебный, — наконец произнес парень и на его губах мелькнула слабая улыбка. — Тогда мне это казалось совершенно обычным. Я просто знал, что папенька отличается от других людей.