Медведев. Книга 8. Договор - Каин Градов

— Светится? — переспросил я.

— Я видел его сияние, — признался Роман. — Папенька умел успокаивать людей одним своим присутствием. Когда рядом кто-то злился, вокруг отца образовывалось свечение.

Губов пожал плечами и продолжил:

— Когда кто-нибудь начинал сердиться или повышал голос, папеньку словно окутывал светлый ореол. Не яркий, а такой…

Он замялся, словно подбирая слова, а затем продолжил:

— Его трудно описать. Просто всем вдруг становилось спокойнее. Даже воздух будто менялся.

— Дети умеют видеть то, что взрослым недоступно, — с усмешкой пояснил Никифор. — Их разум способен принимать чудеса без сомнений и страха. Ребёнок не станет спорить с тем, что увидел собственными глазами. Не примется искать подвох и не будет придумывать объяснений тому, что кажется невозможным. Он просто принимает мир таким, какой он есть. Но взрослея люди начинают размышлять, сомневаться, думать, выгадывать. Они всё реже слушают сердце и всё чаще доверяют сухому рассудку.

Роман опустил взгляд.

— Выходит, что взрослые не могут видеть чудеса? — с тоской спросил он.

Вопрос прозвучал неожиданно искренне. Будто речь шла не о чём-то по-настоящему важном для него.

Никифор некоторое время молчал, внимательно разглядывая гостя. Потом подошёл ближе, уселся напротив и сложил руки на столе.

— Как вы вспомнили про папеньку? Ведь чуть раньше вы и думать об этом не думали. Считали его обычным человеком.

Роман слегка пожал плечами.

— До приезда в Северск так и было. Я вспомнил обо всем только сегодня.

Он ненадолго замолчал и нахмурился, прислушиваясь к собственной памяти.

— Просто вдруг в голове всплыл образ. Такой яркий, будто всё произошло только вчера.

Гость на мгновение прикрыл глаза.

— Это было много лет назад, когда мы с отцом оказались на площади, — продолжил он. — Там случилась безобразная драка. Люди кричали друг на друга, толкались, кто-то размахивал кулаками. Помню шум, ругань, злые лица. Мне тогда было не по себе.

На губах Романа появилась слабая задумчивая улыбка.

— А потом папенька взял меня за руку и повёл сквозь толпу. Люди расступались перед нами, словно вода перед ладьёй.

Он вновь замолчал, словно увидел перед собой ту самую площадь.

— Некоторые падали на колени и, кажется, тянули к нам руки в молитве…

Последние слова прозвучали почти растерянно.

— Тогда мне это не казалось странным. Я был ребёнком и воспринимал происходящее как нечто совершенно естественное.

Марина побледнела так резко, что это заметили даже те, кто не особенно следил за её реакцией. Сестра невольно осенила себя знаком Всевышнего и замерла, не сводя взгляда с Романа. Потом сестра медленно повернулась ко мне.

Во взгляде её читалось желание получить ответ на вопрос, который она пока не решалась произнести вслух. Сестра явно ожидала пояснений. Однако я лишь едва заметно покачал головой. Сейчас было не время.

Роман говорил искренне и не пытался никого впечатлить. Он просто делился воспоминанием, которое неожиданно всплыло из глубин памяти. Прерывать его расспросами или объяснениями мне совершенно не хотелось.

Марина заметила мой жест и поджала губы, но настаивать не стала.

В столовой повисла тишина. Роман сидел, опустив взгляд на столешницу, задумчиво водя пальцами по краю блюдца. Он явно не до конца понимал, что именно сейчас рассказал. Для него это было воспоминание детства. Странное, яркое, немного пугающее, но всё же детское.

Для нас же оно прозвучало совсем иначе.

— И после того случая вы больше не видели ничего подобного? — уточнил Морозов.

Роман медленно покачал головой.

— Нет. Или… не помню. Может быть и видел, но потом забыл. Детская память устроена странно, Владимир Васильевич. Она может годами хранить какую-нибудь полную ерунду, вроде вкуса карамели или цвета пуговицы на чужом сюртуке, но легко выбросить то, что взрослый назвал бы важным.

— А вы кому-нибудь это рассказывали? — осторожно спросила Вера Романовна.

Гость неловко усмехнулся.

— Матушке, наверное. В детстве я обо всём рассказывал матушке. Она всегда умела слушать так, что после разговора становилось спокойно.

Стоявший с блюдом у буфета Никифор негромко хмыкнул.

— Мудрая женщина.

— Очень, — просто ответил Роман.

Я взглянул в окно, и вдруг увидел в отражении Романа Победовича, чуть растерянного, непривычно тихого, будто Северск за один день вытянул из него не только воспоминания, но и что-то такое, что он долго прятал даже от себя.

— Выходит, я всё это время знал, — произнёс он наконец. — Просто… не придавал этому значения, списывая на богатое воображение.

Фраза прозвучала немного нелепо, но никто не улыбнулся.

— Северск такое умеет, — произнес Морозов и откинулся на спинку кресла.

— Что именно? — живо уточнил у него Губов.

— Напоминать людям то, о чём они предпочли забыть, — спокойно, почти буднично пояснил воевода. Но я заметил, как на мгновение потемнел его взгляд.

Никифор поставил блюдо на край стола, хотя убирать, по сути, было уже нечего. Подошёл ближе к гостю:

— Вам не стоит пугаться своих воспоминаний, — произнес он без особой ворчливости.

Роман удивлённо взглянул на домового.

— Почему?

— Потому что память — она как чердак. Там всякого добра навалено. Есть нужное, а есть такое, что давно пора выбросить, да только рука не поднимается. Но если уж сундук сам открылся, значит, в нём что-то важное лежит.

Роман слабо улыбнулся.

— Значит, это нормально?

— У нас и не такое нормально, — заверил его домовой. — Уж вам-то не знать.

Марина посмотрела на меня, и я заметил, как тревога в ее взгляде сменяется на любопытство. Она по-прежнему хотела объяснений, но теперь, кажется, понимала, что объяснения будут не сейчас и не при всех.

Я благодарно кивнул ей.

Сестра едва заметно вздохнула и взяла кусочек слойки.

— Получается, вы в детстве видели чудеса, а потом решили, что это были обычные семейные особенности? — произнесла она уже спокойнее,

Роман смущённо повёл плечом.

— В детстве у всех семьи кажутся обычными.

— Не у всех, — заметил я.

— Ну… — он задумался, а потом всё же признал: — Возможно, моя была чуть необычнее.

Морозов приподнял бровь:

— Чуть? — уточнил он, стараясь держать тон спокойным. Но получалось у него это неважно.

Роман Победович вдруг посмотрел на него с прежней, уже почти знакомой обидчивой важностью.

— Владимир Васильевич, вежливый человек в такой ситуации сказал бы именно «чуть».

— Я