Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

Молчание было ей ответом.

– Неужто обиделись? Посидели под арестом несколько дней и обиделись? Я вот больше года под арестом просидела, а потом меня еще и расстреляли, и ничего.

– Мы вовсе не в обиде на вас, ваше императорское величество, – возразил Пепеляев, – мы просто не знаем, чего вы от нас хотите.

Императрица помолчала, тихонько барабаня ногтями по столешнице.

– Мне нужен кабинет министров.

– Правительство? – переспросил Вологодский.

– Кабинет министров, – повторила императрица ледяным тоном.

– И вы предлагаете нам войти в его состав? – спросил моложавый усатый мужчина плотного телосложения с буквально сократовским лбом.

– А вы против, Иван Иннокетьевич?

Николай не удивился. Он отлично знал, что Маша уже изучила почти всех министров в лицо. Тем более что этот, кажется, Серебренников, представлялся ей после литургии в Успенском соборе. А вот для самого Серебренникова то, что императрица запомнила его имя и отчество, явно было неожиданным.

– У вас есть какое-то внутреннее сопротивление по этому вопросу? Я знаю, что в прошлом вы член РСДРП, ныне областник, но вполне правых взглядов, не так?

– Так. Просто мне, и не только мне, кажется, что вы не с того начали.

– То есть?

– Вы начали с арестов, и многие наши коллеги, хоть и принадлежащие к другим партиям, по-прежнему в тюрьме. Нужны ли были эти ночные облавы? Неужели вы полагаете, что кто-то из нас стал бы вам мешать?

– Из вас – нет. А вот господа эсеры вполне могли. К вашему сведению, боёвка, то есть вооруженная боевая организация, есть только у них. А опыт террора весьма богатый. Вы же наверняка в курсе послания ЦК партии эсеров с фактическим призывом вооружаться и формировать боевые отряды, причем по партийному принципу. Более никто с такой инициативой не выступил, только эсеры.

Императрица опять помолчала, а затем заговорила вновь, но уже более жестким тоном.

– Да поймите же вы все, наконец, идет гражданская война, самая жестокая и самая кровавая из всех вариантов войн. Русские убивают русских. А вы размазываете интеллигентские сопли по щекам! Взрослые ведь люди. Или вы надеетесь, что большевики вас пощадят? Ну-ну, надейтесь. Посмотрите на меня! Они стреляли в голову моему 14-летнему брату, они кололи штыками меня и моих сестер! А вы все рассуждаете о демократии, о народоправстве, что можно делать, а что нельзя! Дорассуждаетесь, поставят вас к стенке и будет вам демократия с народоправством!

– Но ваше… – начал было Вологодский, но императрица оборвала его:

– Оставьте, Петр Васильевич! Мы не на приеме в Царском Селе, Мария Николаевна!

– Как вам будет угодно. Мария Николаевна, вы нам предлагаете действовать большевистскими методами, но тогда чем же мы будем отличаться от них?

– С чего вы взяли? – удивилась императрица. – Закон должен соблюдаться, причем для всех – от простого мужика до министра. Большевистские методы, упаси, боже! Впрочем, в идеологии, да! А вот в остальном – нет. Так что, господа, пусть последним беззаконием станут аресты 4 ноября. Возьму этот грех на душу. А сейчас – в Сибири военное положение, надеюсь, Манифест вы успели прочитать?

– И все-таки наши товарищи, Авксентьев, Аргунов, Старынкевич и другие сейчас в тюрьме, – обратился к императрице пожилой мужчина с бородкой и тщательно расчесанными усами.

– Будут сидеть! – Императрица хлопнула ладонью по столу. – Эсеры и большевики будут сидеть!

Стало тихо.

– Однако же условия содержания, – сказал Вологодский, прокашлявшись, – тюремный замок переполнен, камеры набиты людьми, ужасная антисанитария.

Императрица обернулась к Николаю, спокойно сидевшему на своем месте.

– Николай Петрович, будьте любезны, посмотрите, полковник Волков здесь?

Через минуту Волков стоял перед императрицей.

– Вячеслав Иванович, что там в тюрьме происходит? Почему она по-прежнему переполнена? Сколько арестованных освободили?

– Мария Николаевна, освободили примерно половину арестованных, что дало возможность очистить казармы в крепости. Теперь все арестованные в тюремном замке, но помимо арестованных 4 ноября, там большевики сидят и уголовники. Там ведь не только омские, и из других мест везут. Вот и переполнена тюрьма. Куда их девать?

– Расстрелять, – буркнул Николай.

– Что? – повернулась императрица. – Что вы предлагаете? Подойдите сюда!

Николай подошел.

– Я предлагаю перестрелять всех уголовников.

– Что вы такое говорите, Николай Петрович? – удивилась императрица. – Как это перестрелять?

– Молча, – ответил Николай, стараясь говорить по-простому. – Я чегой-то не понимаю. Манифест о военном положении есть? Так? Чего там сказано про всю энту шушеру? Правильно, к стенке без суда! Развел их Керенский, проходу нет! Значит, тех, кого на улице схватят, можно кончать, а тех, кто на нарах сидит, будем кормить за казенный счет, так?

– Все равно как-то это неправильно, – императрица передернула плечами. Министры ошарашенно молчали, Волков же даже повеселел от предложенной перспективы.

– Эх, Мария Николаевна, Мария Николаевна, – Николай развел руками, – ничему-то вас, господ благородных, жизнь не учит. Вы уж извиняйте, но вспомните внутреннюю охрану в Екатеринбурге! Сволота уголовная! Мало вам и сестрицам вашим, Царствие им небесное, от них доставалось?

Николай видел, как Маша сжалась вся. Неожиданное напоминание придавило ее. Ему было ее жалко, но сказать он был должен. Вот так при всех.

– Вспомните товарищей Ермакова и Леметина, якобы страдальцев от царского режима. Один за грабеж сидел, другой за изнасилование, гниды уголовные! А вы стесняетесь! Ведь с темнотой на улицу выйти нельзя. Пальба по всему городу! Да вам пострадавшие от этих тварей только спасибо скажут. Это же высшая мера социальной защиты! Защиты, понимаете? Только для большевиков уголовники социально близкие, а нам-то совсем наоборот!

– Я поддерживаю предложение Николая Петровича, – заявил Волков, – сразу полтюрьмы освободится!

– Хорошо, Вячеслав Иванович, – тихо вздохнула императрица, – не отмолить мне грехов…

Пройдя полдороги до двери, Волков остановился.

– А хоронить-то их где?

Императрица вновь с интересом посмотрела на Николая.

– Действительно, хоронить-то где, Николай Петрович?

– А чего их хоронить, – хмыкнул Николай, – в Иртыш и вся недолга! По весне сом жирнее будет!

Кто-то из министров охнул, кто-то закашлялся. Императрица обвела их взглядом.

– Что, не нравится? А давайте обсудим, господа, проголосуем! Какую-нибудь комиссию создадим, резолюцию примем…

– Ага, – перебил ее Николай, – а большевики нам на эту резолюцию печать поставят.

– Ну а теперь, господа, вам нужно определиться, со мной вы или нет. Кто не желает, может покинуть сей зал совершенно безбоязненно.

Один из министров, тот самый с бородкой и усами, встал.

– Позвольте откланяться.

– Странно, Александр Николаевич, – удивилась императрица, – не ожидала. Как-то это не вяжется с вашими энергичными действия в Томске.

– И тем не менее, с вашего позволения, я пойду.

– Воля ваша.

Тем временем поднялся еще один, очень интеллигентного вида, тоже с бородкой и усами. Лицо его показалось Николаю знакомым, и тут же он узнал его – Сапожников.

– Ну, это уже слишком! – возмутилась императрица и