Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

Растерявшийся Сапожников сел.

– Все решили меня бросить? – как-то совершенно по-детски спросила императрица. – Это нечестно, господа. Мне всего 19 лет, я одна не справлюсь!

– Ну что вы, Мария Николаевна, – поднялся Пепеляев, – мы с вами!

– Конечно, с вами, – поддержал его Михайлов.

– Тогда так, господа, вы все пока останетесь на своих постах. Во всяком случае, на ближайшее время. Вы, Петр Васильевич, примете дела у Готтенбергера.

– Я? – изумился Вологодский. – Министерство внутренних дел?

– Что вас пугает, вы же юрист!

– Но это же репрессивный аппарат! Мои принципы…

– Оставьте, Петр Васильевич! В вашем ведении будет уголовный сыск и обеспечение общественного спокойствия. Сажать в тюрьму своих коллег вам не придется. Во всяком случае, по политическим причинам. Господа, – императрица обратилась ко всем, – я жду от вас докладные записки по своим направлениям с описанием ситуации на сегодняшний день и вашими предложениями. Срок – к завтрашнему вечеру. Вечером вы, Виктор Николаевич, – палец императрицы уткнулся в Пепеляева, – принесете их мне.

– Почему я? – удивился тот.

– Потому что с этой минуты вы товарищ председателя кабинета министров.

– А кто же будет председателем? – поинтересовался Вологодский.

– Я! – спокойно ответила ему императрица.

После возникшей небольшой паузы, которая понадобилась министрам на осмысление этого факта, один из них поднялся. Его Николай не знал, впрочем, он не знал почти никого. Единственное определение, какое он мог найти – с усами и бородкой. Но оно мало что давало, поскольку так выглядели почти все.

– Прошу прощения, ваше… хм, Мария Николаевна! С вашего позволения, Шумиловский Леонид Иванович, министр труда. Вы позволите вопрос?

– Конечно!

– Насколько радикальными могут быть наши предложения? Как вы, например, относитесь к восьмичасовому рабочему дню?

– Я положительно отношусь к восьмичасовому рабочему дню, а также к ограничению женского и полному запрету детского труда. Более того, вам, уважаемый Леонид Иванович, в ближайшее время предстоит озаботиться разработкой Кодекса законов о труде, в который вы можете включить самые радикальные предложения. Моя поддержка будет вам обеспечена, поскольку я планирую превратить Россию в социальное государство.

Шумиловский так и замер с открытым ртом, впрочем, его коллеги выглядели не лучше.

– Я что-то не то сказала? – поинтересовалась императрица. – Что вы все замерли, как в немой сцене из «Ревизора»?

– У всех на уме один вопрос, Мария Николаевна, – насмешливо заговорил помалкивавший до сей минуты Михайлов, – только все боятся спросить.

– И какой же?

– Вы красная?

Императрица засмеялась, а потом, став серьезной, ответила:

– Когда-то обер-прокурор Синода Победоносцев говорил про мою тетю Ольгу, великую княгиню Ольгу Александровну, что она с краснинкой, по той лишь причине, что она легко и с удовольствием общалась с простыми людьми. На ее фоне я действительно красная, я бы даже сказала багрово-красная. Что же делать, если русский народ из всех цветов предпочитает красный. В таком случае и императрица должна быть красная. А то ведь опять расстреляют в каком-нибудь подвале.

– Это не смешно, Мария Николаевна, – тихо сказал Пепеляев.

– Не смешно, – согласилась императрица, – но что делать. Есть такой принцип – не можешь предотвратить, возглавь. Именно этим мы и должны руководствоваться. Однако же полагаю, что у нас еще будет время, чтобы обсудить все это.

VI

После встречи с императрицей министры разошлись не сразу. Пару минут все молчали, а потом опять подал голос Михайлов:

– Ну что, господа, как вам?

– Вы так ведете себя, Иван Андрианович, как будто знаете что-то такое, чего не знаем мы, – сердито глядя на него, произнес Вологодский.

– Я-то с ней пообщался раньше, и уже успел составить свое мнение, которое сейчас только подтвердилось.

– И в чем же оно заключается? – иронически заметил Вологодский. – Помнится, вы что-то говорили про великое царствование.

– Я не откажусь от этих слов, – улыбка слетела с лица Михайлова, оно стало серьезным, – и вот что я вам скажу, господа. Всем известна истина, что природа отдыхает на детях. Так вот, природа отдохнула на ее отце, а с ней все в порядке. Статью она пошла в деда, а умом и в деда, и в бабушку.

– Мне ясно одно, – задумчиво сказал Пепеляев, – время разглагольствования кончилось. Судя по всему, государыня намерена править жестко, и нам, господа, придется попотеть. Ее поддерживают армия и казачество, что весьма немало для начала. Отменив вторую волну мобилизации, она станет популярной среди крестьян и собьет протестную волну.

– Она хочет отменить мобилизацию? – удивился Устругов.

– Уже отменила, Леонид Александрович. Об этом мне сказал мой брат и подтвердил Иванов-Ринов, с которым я успел поговорить по телефону.

– Кстати, почему его не было сегодня с нами? – спросил кто-то.

– Он был с военными, а кроме того, свой пост он занимает временно, – заметил Михайлов.

– Почему временно?

– Императрица дала телеграмму вслед Гришину-Алмазову с просьбой вернуться.

– Это было бы очень неплохо!

– Не то слово! Гришин как министр даст сто очков вперед Иванову-Ринову.

– Что характерно, господа, – усмехнулся Михайлов, – телеграмму императрица дала на второй день своего пребывания в Омске. Понимаете, она за один день сумела разобраться в ситуации. Это, к слову, о великом царствовании…

– Хорошо, Иван Андрианович, убедили, – Сапожников обвел всех взглядом, – не будем больше дискутировать. Давайте исходить из того, что эта молодая девушка, волей Господа ставшая нашей императрицей, знает, что делает. Опыта управления у нее нет, но по большому счету его нет и у большинства из нас. Мы все дилетанты. Значит, учиться будем вместе. У нас впереди трудный день. Предстоит многое обдумать и внятно изложить.

– Вот именно, – вздохнул Пепеляев, – давайте расходиться, господа. Время действительно не терпит.

– Но все же с уголовниками как-то не то, неправильно это, – произнес, поднимаясь, Тельберг, – без суда.

– Да бросьте вы! – взорвался Михайлов. – То вы кричите: «Когда порядок наведут? По городу ходить небезопасно!» А теперь вам жалко их стало! Вы это моим знакомым расскажите, у которых чуть ли не среди белого дня дочку-гимназистку в какой-то двор затащили и там надругались! Девочке шестнадцати еще не было! Она повесилась потом, а мать ее умом двинулась! Судить их? Правильно сказал господин Мезенцев – высшая мера социальной защиты! Ликвидация преступности путем физического устранения преступников! Или одумайся, или к стенке! Гражданская война, господа, тут не до сантиментов!

– Хорошо бы было, если бы государыня так же жестко с ворами-интендантами разобралась, – оставил за собой последнее слово Тельберг.

И как накаркал…

Наутро, когда Николай заглянул в гостиную Машиного номера, он обнаружил там разложенные на диване защитные меховые куртки импортного покроя – парки. Довольная Шанина объясняла женщинам и нескольким офицерам во главе с Деллинсгаузеном преимущества этого вида