Тени во времени - Кристофер Руоккио

Никифор покачал лысой головой. «Пока нет, но еще рано. Не думаю, что они были готовы к твоему появлению рядом с императором».

Хотя император взял новые клятвы верности с духовенства, сопровождавшего Александра и Таркуина на их злополучной аудиенции у императора, он не восстановил свою веру в них. Все они были арестованы и заперты под Фортом Дин. Каждый из них был заложником, страховкой, гарантирующей хорошее поведение их братьев и сестер на орбите. Они уже провели недели в своих камерах строгого режима.

«Я должен поблагодарить тебя, знаешь ли», — сказал камергер. «Капелла... Вильгельм всю жизнь пытался освободиться от их влияния. Думаю, тебе это удалось». Никифор выпрямился во весь рост — он был на полголовы выше меня, почти такой же высокий, как император до своего недуга. «Я ошибся в тебе, Марло. Вильгельм был прав. Ты сумасшедший, и, возможно, шарлатан — насколько я знаю, — но ты наш шарлатан».

На мгновение я лишился дара речи. Никифор никогда не любил меня, никогда не доверял мне. «Я сделал то, что должен был сделать, — ответил я, — ради всех нас».

Лицо Никифора казалось каменным. «Иногда, — сказал он, — мне кажется, что ты единственный человек в галактике, который знает, что он чувствует». Зеленые глаза скользнули с моего лица на Кассандру. «Ты говоришь, что не хочешь трона, но я вижу, что только твоя голова так же устала, как и голова того, кто носит корону».

Взволнованный лорд-камергер разгладил свою длинную белую тунику, старательно отводя взгляд в другую сторону.

«Как он?»

«Он жив», — сказал Никифор. «Это все, что имеет значение». На его лице появилось выражение, которое я затрудняюсь описать. Это было похоже на улыбку. Мышцы лица андрогина двигались, как будто он улыбался. Но на этом лице не было никаких чувств. Только боль.

Доктор Врабель и его команда неустанно работали, чтобы сохранить жизнь Вильгельма во время путешествия, которое привело нас с Гододдина на его сестринскую планету, но я понимал, что это было нелегкой задачей. Сама по себе чума была неизлечима, но они добились некоторого успеха в лечении опухолей с помощью цитотоксинов. Секрет определенного вида гадюки, вводимый местно и в контролируемых дозах, сбалансированных с применением противоядия, с незапамятных времен использовался для лечения опухолей у палатинов в преклонном возрасте. Яд обладал эффектом ингибирования деления клеток, что наносило опухолям ущерб быстрее, чем организму хозяина. Такое лечение в сочетании с лучевой терапией могло продлить жизнь императора, но оценка Врабеля — что императору осталось жить всего несколько месяцев — с каждым днем казалась все более обоснованной.

«Почему мы здесь?» — спросила Кассандра, как всегда прямолинейная.

«Вам не сообщили?» — спросил лорд Никифор. «В Немек Патера, одном из старых имперских складов, находится тайник с оружием. Именно поэтому мы выбрали эту систему для координации наших действий в ответ на угрозу со стороны сьельсинов».

Я стоял рядом, гадая, какой из кратеров на планете внизу был Немек Патера, и был ли он вообще виден из нашего нынешнего местоположения. Во рту у меня появился горький привкус. Мне не говорили о тайнике с оружием, ни за все время моего пребывания в системе, ни за все столетия моей службы. С самого зарождения Империи лорды великих домов строили такие секретные базы. Они были необходимы во время Войны Основания, когда секретность была самым надежным щитом человека в борьбе с машинами. У каждого дома был свой запас, свой резерв оружия последнего дня.

Имперский Дом имел тысячи.

«Я понимаю это», — сказала Кассандра. «Я не понимаю, почему император приехал сам».

Глаза Никифора, казалось, следили за каждой черточкой моего лица. Вскоре он улыбнулся и жестом указал на дверь. «Возможно, Его Величество лучше сам объяснит это».

Кинон.

Брат Гододдина был так же непохож на Гододдин, как две планеты могут быть непохожими, несмотря на почти одинаковый размер. Сестра Земли, Венера — как я слышал — была такой же сестрой-близнецом: шаром из расплавленной породы и удушливого газа. Но если Венера была огнем, то Кинон - льдом. Если Гододдин был зеленым, то Кинон - бледно-серым. Если Гододдин славился постоянным ветром и солнечным климатом, то Кинон был безвоздушным и холодным. На небе Гододдина не было луны. У Кинона - четыре луны, каждая похожая на другую, как нитка пестрых жемчужин, переплетенных друг с другом.

Без воздуха, рассеивающего дневной свет, я ясно видел «Аврору», когда мы падали, черно-позолоченный клинок, рассекающий небеса. Ее сопровождали другие корабли, их корпуса сияли в свете моего солнца, как фаланга сверкающих копий.

Внизу лежала мертвая земля: пустыня из скал и угрюмого камня. Лицо планеты рассказывало свою историю, историю ударов и далеких времен. Приливные нагрузки, оказываемые ее четырьмя лунами, создали огромные горные хребты, которые не разрушили ни ветер, ни вода, и каждый удар, каждый кратер остался четко запечатленным, как памятник огромной и бездумной механике Вселенной.

«Что?» Я мог видеть ее лицо, не поворачиваясь, знал, что глаза ее прищурены, брови нахмурены.

Я не отрывал взгляда от мира под нами. «Миру не суждено было погибнуть», — сказал я. «Звезды гаснут, потому что Наблюдатели покинули свои посты. Функции, которые они должны были поддерживать, перестают работать. Энергия теряется...» Мы пролетали над горным хребтом, похожим на сломанные зубы бога. «Орбиты разрушаются по той же причине, — пояснил я, — потому что теряется энергия». Я мог видеть только три спутника планеты высоко над нами. «Были бы вообще метеоритные удары, если бы не Наблюдатели?»

Она ничего мне не ответила, и на мгновение я почувствовал себя дураком.

«Собиралась сказать..., — осмелилась Кассандра, — что я считаю это прекрасным».

«Это так», — согласился я. «Ужасно. И прекрасно».

«Экипаж, приготовиться к посадке», — раздался голос командира экипажа, марсианина по имени Ганнон.

Оглянувшись, я оглядел людей на мостике, каждый из которых был погружен в свою работу. Все марсиане были мужчинами, все в шрамах, все с бритыми головами и лицами, высеченными из одного и того же мрамора тупыми инструментами. Они выглядели странно, подумал я, в своих украшенных драгоценными камнями и эмалью нарядах, как обезьяны, играющие в лордов.

Отвернувшись от окна, я прошел между консолями, приблизившись к Ганнону, который стоял у голограммы, изображающей поверхность внизу в лазерном свете. «Сколько времени?» — спросил я.

Ганнон на мгновение посмотрел на меня. «Двадцать минут», — ответил он.

Немек Патера — кратер, наша цель — появился на голограмме передо мной. Это был ни самый большой, ни