"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

– Ты преувеличиваешь свою ценность для княжеского рода, малышка.

Ретте упрямо наклонила голову.

– Я той же крови, что и ты. И я, по крайней мере, не лгу родной матери.

– Я всего лишь не хочу подорвать ее здоровье сообщением о том, что все не так просто, как она думает. Пусть порадуется, она и так за последние три года доплакалась до слепоты. Я мужчина и решу все свои дела сам. Все будет так, как должно быть, в самое ближайшее время, не сомневайся.

Ретте сощурилась. Выкрашенные алым лаком ноготки вцепились в паз между камнями.

– Теперь из-за тебя, брат, я никогда не выйду замуж.

– Лучше не выйти замуж, – подал голос Лал, – чем быть быть связанной клятвой верности с тем, кто женится на княжеском престоле, а не на тебе. Жалость в таком браке – самое большее, на что ты сможешь рассчитывать.

– Не тебе обсуждать мою жизнь, солдатская шлюха, – все тем же спокойным мелодичным голосом отвечала княжна Ретте. – Такие, как ты, годятся на войне лишь для одного – падать на спину между сражениями.

Лал перехвалил руку Амрая, взлетевшую для пощечины.

– Нет, – сказал он. – Это больной ребенок, Амрай. Больной избалованный ребенок, у которого ты отнял любимую игрушку. Будь милосерден.

Глаза Ретте блестели, как капельки крови, на белоснежной коже неровными пятнами проступил румянец. Амрай шумно перевел дыхание и встряхнул рукавами, пряча под вышитой тканью ладони.

– Если ты не знаешь в этом дворце своего места, Ретте, – строго сказал он, – я тебе укажу на него. Если ты не знаешь своего места в нашей семье, я помогу тебе его найти. Распущенности и разврата хуже, чем в солдатском лагере, я рядом с собой терпеть не стану. К завтрашнему утру ты либо изменишь свою жизнь сама, либо это произойдет с моей помощью, но тогда на снисхождение не рассчитывай. Иди к себе и подумай, о чем мы говорили. И не вздумай вмешивать во все это нашу мать. Ей и так достаточно горя. Хочешь быть взрослой и сильной – покажи, что ты княжна, принимай собственные решения и добивайся цели собственными средствами. Твоим оружием должны стать целомудрие и благоразумие, а не детские мечты и девичьи капризы.

Лал открыл перед Амраем дверь и они покинули комнату. Сквозь оставленную открытой створку вслед им вылетела туфля, в бессильной злобе брошенная Ретте, на излете шлепнулась Амраю в подол ниже колена, и донеслись слова:

– Проповедник хренов! В монастырь свой уезжай проповедовать!

* * *

Следующий день был богат на новости и на события. Сначала Амраю доставили письма из Зан-Заяла.

– К нам едет делегация знакомиться, – сказал он Лалу. – Подбери себе, пожалуйста, женское платье. Послезавтра будем делать для них праздник. Танцевать умеешь?

– Нет.

– И я не умею. Ладно, как-нибудь выкрутимся. Я сегодня весь день в кабинете, так что у тебя полная свобода. Бери кого хочешь в помощь и вперед на поиски по шкафам и сундукам.

Вместо шкафов и сундуков, Лал отправился к Мовэру и застал того изрядно огорченным перед вскрытым сейфом, в котором до сегодняшнего утра хранилось боевое оружие.

– Вот кому это могло понадобиться и для чего, не представляю, – горевал он. – Такая коллекция была, такие предметы редкие. Их даже не продашь – у каждого свое имя, своя история, своя слава...

– Для чего бывает нужно оружие, господин Мовэр, – пожал плечами Лал. – Кого-то всерьез надумали убить, а ничего более годного во дворце не найти. Я так полагаю, о том, что у вас здесь хранится, знали все?

– Знал каждый, кто приходил в зал хоть раз. И каждый пытался туда залезть. Иначе бы я не вешал замок.

Занза куда-то пропал. Он не появился ни утром, ни в обед, ни к ужину. Обычно за день они встречались раз пять-шесть, один раз поговорить, остальные мельком. Тут он как в воду канул. Когда не обедал с Амраем, Лал запросто ходил на кухню, где кормили приживалов и мелкую челядь. Но Занзу с утра не видели даже там. Похоже, его вообще не было во дворце.

Привыкнув к слабому озерному свету, Лал научился различать пещерные день и ночь. Солнце, отраженное от водной глади со стороны Зан-Заяла, подсвечивало дымку над озером. Ночью свет был плотным, золотистым. Днем с серебряным светлым оттенком. Утром и вечером с рассветными и закатными переливами. Серебряная рябь на подбрюшье дымки сменилась вечерней оранжево-красной, когда в кладовую с драгоценными одеждами, где Лал пытался переодеться, пришел Амрай. Очень вовремя, потому что, полностью потерявшись в свалке шелков и вышивок, Лал в одной тонкой рубашке и женских панталончиках с оборочками сидел на ворохе выброшенных из сундуков платьев и играл коробочкой с огнивом, вертя ее между пальцами. Над мутным зеркалом горели четыре ряда свечей. Две служанки, ворча на привередливость госпожи, которая не знает, чего хочет, разворачивали из полотняного чехла новый наряд. Пол был засыпан травяным порошком и пряными листьями от моли и грызунов. Служанки почтительно присели перед князем.

– Что выбрала? – спросил Амрай, обводя взглядом беспорядок.

Лал развел руками. Амрай отобрал у него огниво и кивнул служанкам выйти. Сел рядом на кучу одежды.

Прошедшей ночью им тоже не было скучно. Часа через три после полуночи Лал очнулся на полукрике, крепко обхваченный Амраем, который тряс его и хрипло твердил:

– Я убью того, кто с тобой это сделал! Я хочу его убить!

Лал с трудом вынырнул из липкой, как озерный туман, сонной одури. Сглотнул комок в горле, разжал стиснувшие его руки. Бурная ночная жизнь сознания, которая шла независимо от его воли, а потом сопровождалась попытками Амрая выяснить, что это было, замучила его самого. Он не знал, что это было. Каждый раз что-то иное. И в жизни он не кричал ни в одной из ситуаций, в которых кричал или рыдал во сне. Делал, как учили: отключал восприятие, выходил в полную внутреннюю пустоту, без эмоций, без мыслей, и не присутствовал. Теперь мысли и эмоции лезли вот так, исподволь, заставляя до конца пережить то, что пропустил мимо себя тогда. Перед Амраем было стыдно, а что с этим делать — кто его знает. Без медикаментов, вероятно, ничего не изменить, но не на местную же наркоту садиться. Придется терпеть самому