Непосвященная - Селена Ниршева

спросил он, и его вопрос прозвучал не как интерес, а как первый удар допроса. — Как тебе удалось освободиться из-под стражи одержимого ищейки и тёмной ведьмы? Обстоятельства… кажутся слишком удобными для спасения.

В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Я глубоко, со свистом вдохнул, пытаясь загнать обратно ком страха и яростного гнева, подступивший к самому горлу. Я собрался с силами, чувствуя, как под пристальными взглядами этих правителей моя история съёживается, кажется жалкой и ничтожной.

— Проснулся я… уже там, — начал я, и голос мой прозвучал хрипло в гнетущей тишине зала. — В полной, абсолютной темноте. С холодом ошейника на шее и кандалах на запястьях. Каждый день… был пыткой. Безысходность… она съедала изнутри быстрее любого голода.

Я замолчал, собираясь с духом, чтобы выговорить самое сложное, самое больное.

— Но один из стражников… Карст. Совсем мальчишка. Он видел, во что она превращает эльфов. В каких чудовищ. Он… он тайком подкармливал меня. Поддерживал во мне искру жизни. А когда началось то самое нападение на Двор Неба, поднялась неразбериха… Я уговорил его. Сказал, что мы можем бежать. Что мы должны бежать. Он не хотел становиться одним из её монстров. — Голос мой дрогнул, выдав всю глубину пережитого ужаса, всю ту грязь и отчаяние. — Мы бежали. А потом… потом за мной пришёл Карион. И если бы не он… я бы сейчас был мёртв. Или… что намного хуже.

Я закончил, и в зале повисла тишина. Мои слова казалось, на мгновение пробили брешь в стене их высокомерного неверия. Даже Лурдан смотрел на меня уже не с открытым презрением, а с тягостным, недоверчивым раздумьем.

Но Сайлас не дал тишине затянуться.

— Карион пришёл за тобой? — он произнёс это не как вопрос, а как приговор, полный недоверия. Его фиолетовые глаза сузились до опасных щелочек. — Через весь непроходимый лес? Мимо всей стражи Двора Ночи, которая, по твоим же словам, находится на осадном положении? Извини, юноша, но здесь что-то не сходится. Это пахнет либо ложью, либо крайней, непростительной глупостью.

Моя глотка пересохла намертво. Я инстинктивно посмотрел на Арона, в моём взгляде — немой вопрос и мольба о помощи. Что я могу сказать? Что нельзя? Арон едва заметно, почти недвижимо кивнул. Его взгляд говорил яснее слов: «Придётся. Врать сейчас — значит похоронить всё».

— Ну… Карион не совсем «пришёл», — начал я, с ненавистью прислушиваясь к тому, как дрожит и предательски срывается мой собственный голос. — Он… сделал переброс. Прямо в подземелье.

Наступила секунда ошеломлённой, гробовой тишины. Даже воздух, казалось, перестал двигаться.

— Что⁈ — это был не вопрос, а оглушительный, яростный рёв Лурдана. Он вскочил с кресла, которое с грохотом отъехало назад, ударившись о стену. — Ищейка? Сделал ПЕРЕБРОС? Ты вообще понимаешь, что несёшь⁈ Это ведь высшая магия!

— Э-эмм… да, — выдавил я из себя, чувствуя, как горит лицо под их взглядами.

Но прежде чем я смог что-то добавить, оправдаться, Сайлас ударил открытой ладонью по столу. Звук был резким.

— ХВАТИТ! — его голос прогремел, наполняя зал сокрушительным магическим давлением, от которого заложило уши и потемнело в глазах. — Ты что, нас за идиотов держишь⁈ Овладеть перебросом могут единицы даже среди правителей! Это требует силы, которой нет и не может быть у твоего братства! Как этот… этот мальчишка смог не только сделать переброс, но и притащить с собой ещё одного эльфа? Это сказки для наивных детей, а не для Совета!

Арон медленно, величаво поднялся со своего места. Его движение было обдуманным и спокойным, но в нём чувствовалась такая неоспоримая, первобытная власть, что и Лурдан, и Сайлас на мгновение замолчали.

— Господа! — его голос прозвучал твёрдо. — Прошу вас, сохраните достоинство. Обвинения во лжи неуместны. У нас есть свидетель. Тот самый стражник, который помогал Терасу. Карион доставил и его ко мне. Я распоряжусь, чтобы его привели. — Он повернулся к Лурдану, и его взгляд стал неумолимым. — Ты привёз Шар Правды, не так ли? Его показания под действием реликвии должны развеять все тваши сомнения.

Сайлас, всё ещё пылая от сдержанного гнева, резко откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Его поза была вызовом.

— Приводите, — бросил он с таким видом, будто отдавал приказ собственному слуге, а не находился в чужом зале совета. — Это мы послушаем. И очень внимательно.

Арон лишь тяжело, с усилием вздохнул, сдерживая нарастающее раздражение, и отдал за дверь тихую, но чёткую команду.

Я замер. Сердце колотилось где-то в горле, дико и беспорядочно, каждый удар отдавался острой болью в висках. Внутри всё сжалось в один ледяной, твёрдый ком — это был страх за него. За Карста. Мы оба были словно жалкие пешки в этой высокой игре правителей, и сейчас его, беззащитного, собирались бросить прямо со скалы.

Время растянулось. Каждый звук — отдалённый скрип доспехов за дверью, едва уловимый шелест одежды Арона — заставлял вздрагивать, натягивая нервы до предела.

И вот дверь снова распахнулась с тяжёлым стоном.

В зал вошёл Карст. Он казался ещё моложе, ещё беззащитнее, чем в той сырой темнице. Его не вели, а почти втащили двое стражей Арона, и он походил на загнанного, затравленного зверька, готового в любую секунду рухнуть без чувств от чистого ужаса. Его широко раскрытые, стеклянные глаза безумно блуждали по комнате, не в силах ни на чём сфокусироваться. Руки мелко, неудержимо дрожали, а ноги передвигались деревянно, почти не сгибаясь в коленях.

Его подвели к противоположному концу стола, прямо под испепеляющие, безжалостные взгляды Лурдана и Сайласа, и усадили на стул. Он не смотрел ни на кого, уставившись в какую-то невидимую точку на полированной столешнице, его дыхание было частым, поверхностным, свистящим.

Я попытался поймать его взгляд, послать хоть крупицу немой уверенности, крикнуть беззвучно: «Я здесь. Держись». Но он не видел ничего. Он был полностью парализован страхом, один на один со своей судьбой в этом роскошном, давящем зале.

— Представься и расскажи о себе, — голос Арона прозвучал нарочито спокойно, попыткой создать жалкий островок стабильности в бушующем море всеобщего напряжения.

Но Карст не ответил. Он лишь сильнее, до боли, впился пальцами в полированную древесину стола, его костяшки побелели, будто вылезли наружу. Казалось, это единственное, что удерживало его от того, чтобы рассыпаться в прах прямо здесь и сейчас.

— Тебе сказали говорить, щенок! — гневный рёв Сайласа прорезал тишину.