Флорентийский дублет. Сфумато - Горан Скробонья

– Я думаю, что вы имеете дело не с вампиром, а с преступником с острым умом, – вполне уверенно выдал Глишич.

Таса и Лазаревич в изумлении переглянулись.

– Объясни, почему ты пришел к такому выводу, – попросил Таса с надеждой в голосе.

– Посмотри на историю проще, – предложил Глишич. – Вы имеете дело с убийцей. И суеверия, которые передаются из уст в уста, играют ему на пользу. Люди ищут нечисть, восстающую из могил, а не человека в расцвете сил.

– Почему ты в этом настолько уверен? – с подозрением спросил Лазаревич.

– Ну… Смотри, Таса: завтра я опишу на бумаге события от лица убийцы. Если мое видение тебе поможет, ты заплатишь за ужин в казино. А нет – мы просто разойдемся, но ты не скажешь, что я бросил тебя в беде.

Таса Миленкович улыбнулся впервые с момента встречи.

– А ты молодец, Милован. Не зря получил такую важную работу. Ну, вздрогнем? Согреем уже наши глотки!

Вернувшись на съемную квартиру, с покрытой от мороза ледяными иголками бородой, Милован повесил пальто на вешалку, достал карманные часы – они показывали одну минуту первого. Стены в квартире промерзли, но Глишич решил не разводить огонь в камине. Он переоделся в теплые длинные штаны, шерстяную ночную рубашку и залез в постель. Сегодня он много выпил, но сон не спешил приходить. Глишич подумал про обещание, которое спонтанно дал другу. Он хотел помочь Тасе, погрязшему в отчаянии и безысходности, но не хотел делать это спустя рукава.

Да что там, теперь Миловану придется хорошенько подумать о Зарожском Кровопийце и изложить свои мысли на бумаге.

Мог ли он в действительности написать что-то такое, что указало бы полицейским на возможного преступника? Ведь это не персонаж драмы для белградских господ или страшной истории для любопытных ушей; речь шла о живом существе. Мог ли писатель хотя бы на мгновение допустить, что преступления совершил настоящий кровосос, восставший из могилы?

Глишич вспомнил доклад под названием Visum et repertum – тот самый, о котором расскажет десять лет спустя прекрасной жене ирландского импресарио и писателя Стокера, – о людях-кровопийцах на сербских территориях. В докладе писали, что в Медведже хирурги австрийской императорской армии, высокопоставленные офицеры и командир сербской пограничной полиции подтвердили, что среди семнадцати раскопанных умерших четырнадцать соответствовали народному описанию вампиров.

Милован поморгал, вглядываясь в темноту комнаты. Те люди в докладе не были суеверными, необразованными сельскими жителями – они были врачами, получившими образование на медицинском факультете в Вене или где-то еще в Европе. Они не позволили бы разыграться воображению и не поддались бы суевериям, отринув выводы медицины. Возможно ли, что Зарожский Кровопийца – настоящий кровосос, а не хитроумный убийца, как предположил Глишич? Писатель зажмурился, и перед взором заплясали искорки. Не сразу, но он провалился в сон, и только Бог знает, что ему приснилось.

Глава 6

Конечно, нечеловеческое

Глишич проснулся, сделал глубокий вдох и на мгновение перестал дышать. Его глаза наполнились ужасом, он не мог понять, находится ли еще в кошмаре или уже вернулся в реальность. Простыня пропиталась холодным потом, отчего тело дрожало, как в лихорадке. На горле до сих пор ощущались ледяные пальцы, они сжимались все сильнее и сильнее, не давая сделать вдох: невидимый мучитель давил демоническим кулаком ему на грудь. В глазах потемнело, Глишич двигал ими туда-сюда, но не мог разглядеть никого осязаемого.

Прийти в себя помог монотонный и равномерный стук колес поезда. Глишич осознал, что находится в купе «Восточного экспресса», а не в своей комнате в «Национале».

Он лег на спину и лежал неподвижно, не сводя в полумраке глаз с потолка. Чтобы восстановить дыхание, понадобилось несколько минут, за это время Глишич постепенно привык к темноте, разглядел очертания мебели, оценил размеры купе, в котором предстояло находиться весь путь до Кале. Вот только осадок от кошмара никак не исчезал.

Однажды Глишич читал заявление одной из пациенток Арнаута Павле, с которой произошло что-то похожее на то, что он только что испытал: женщина около полуночи вскочила с постели с жутким криком, страхом и трепетом и сказала, что ее душит вампир. Спустя три дня она умерла. Глишич посчитал тогда, что женщину преследовали галлюцинации, вызванные инфекционным заболеванием, похожим на бешенство. Несчастная подверглась нападению исключительно на духовном уровне, ведь так называемые вампиры, погребенные глубоко под землей, физически не могут покинуть свои могилы.

Глишич не поддался суевериям, не воспринял произошедшее с ним только что как сверхъестественное. В этом мире и без того происходит много странных событий, которые сложно объяснить с точки зрения здравого смысла. Он встал, сбросил одеяло с кровати, чтобы дать простыне просохнуть от пота, и подошел к окну, решив остаться в неведении, как узник, искупивший первородный грех в тюрьме.

Отдернув занавеску, он уставился в темноту, которая простиралась, насколько хватало глаз. В такой тьме могло скрываться все что угодно, но писатель верил, что люди слишком легко поддаются суевериям именно в ночи. Как только возникает что-то, что не получается объяснить логикой, мы склонны уступать домыслам. Страх и воображение – это супруги, идеально дополняющие друг друга на брачном ложе ужаса. Нынешнее путешествие и без того окутывали мистика и множество неизвестных. Если поддаться суевериям и сбиться с пути благоразумия, возрастет вероятность попасть в ловушку собственного воображения. Глишич этого не сделал, когда ловил Савановича, и не допустит этого сейчас.

Поезд замедлил ход.

Сначала это было едва заметное снижение скорости, едва уловимое изменение усыпляющего ритма колес и покачивания вагонов. Затем сквозь темноту с головы состава прозвучал пронзительный предупреждающий свист. Потрясенный мрачными воспоминаниями, Глишич опустил окно, и из кромешной тьмы донеслись порыв холодного ночного ветра и запах дыма со смолой.

Заскрипели тормоза, состав тряхнуло – писателя по инерции толкнуло вперед, он впечатался в деревянные панели купе, ударился головой о латунное украшение над умывальником. Пока поезд скользил по рельсам со страшным скрежетом металла о металл, Глишич одной рукой держался, другой ощупывал лоб, где, казалось, уже росла шишка. Пальцы оказались сухими, крови не было, значит, не порезался – это хорошо.

Поезд наконец остановился, вздрогнул и, выпустив пар, затих. Неуверенно стоя на ногах, писатель подошел к опущенному окну, высунул голову и, прищурившись, осмотрел состав, но ни справа, ни слева ничего не увидел.

Из коридора донеслись взволнованные