Флорентийский дублет. Сфумато - Горан Скробонья

в комнате, которое не будет так продуваться. Правда, сказать это было легче, чем сделать. В маленькой комнате с трудом уместились еще два предмета мебели: огромный шкаф, который не сдвинуть с места в одиночку, и стол, за которым Глишич и ел, и писал. Стол примыкал к стене, полной влаги, запаха плесени и гнили.

Глишич поднялся с кровати, опустил ноги на пол, нащупал сначала одну, затем другую тапку. Встал. Вытянув руки, нашел стол, газовую лампу. Полез в карман брюк, достал спички. Снял стеклянный шар, чиркнул спичкой и поднес ее к фитилю лампы.

По комнате затанцевали тени. Свет развеял и страхи, и сомнения. Как и тысячи лет назад, люди все еще боялись темноты. Люди и тьма никогда не подружатся – ни сейчас, ни когда-либо в будущем.

Глишич налил воду из кувшина в металлический таз, умылся, подстриг бороду. Показался себе ухоженным, как женатый человек, о котором заботится супруга, не позволяя выглядеть словно бродяга.

Ему бы давно остепениться. Но когда он видел, как один из его женатых друзей проводил время в таверне до глубокой ночи, задавался вопросом: зачем тот женился, если таверна оказалась для него дороже собственного дома? Какие есть плюсы, за исключением продолжения рода и теплого тела рядом с тобой в постели? Есть с кем поговорить, когда возвращаешься домой, есть с кем поесть или поделиться удачей и радостью?

Посмотрев на часы на цепочке, Глишич понял, что пришло время встретиться с Тасой. Лучше поторопиться.

«Дарданеллы» выходили на Театральную площадь, широким фасадом смотрели на Обиличев-Венац, а узкой частью – на улицу Васина. Внутри располагалась таверна, а здание принадлежало господину Косте Ивковичу, отцу известного белградского врача и политика Момчило Ивковича. Таверну арендовал некто Коста, бывший пекарь из Палилулы, в ней собирались бакалейщики, мелкие торговцы и патрульные. А когда ее отремонтировал трактирщик Мита Ристич, известный как Чира, таверна начала процветать. После постройки Национального театра в 1869 году актеры стали посещать «Дарданеллы» не только до и после репетиций и спектаклей, но и в перерывах между действиями. Сообщество актеров привлекло к этому месту и остальной свет, в первую очередь писателей, затем «толкователей» повседневной политики и других граждан.

Глишич открыл дверь таверны – в лицо ударил влажный, теплый воздух, наполненный табачным дымом. На улице третий день стоял сильный мороз, ветер разгонял даже немногочисленных прохожих, по пути сюда писатель встретил лишь несколько невезучих людей, оказавшихся под открытым небом с неизвестно какой целью. Несмотря на это, бо́льшая часть столиков оказалась занята и за ними велись оживленные разговоры.

Новоприбывший гость проскользнул между столами, мимо расположенной посреди комнаты жестяной печки, в которую гости сами подкладывали дрова по мере необходимости. От печи по всему потолку шел ряд труб, они также обогревали помещение. Глишич пробрался к одному из столиков у стены, кивнул в знак приветствия и рухнул на стул рядом с Лазой Лазаревичем, который пил кофе.

– Боже мой, Милован, – выдохнул тот, встретив взгляд исподлобья.

– Если бы я мог, то растопил бы снег снаружи и позволил солнцу согреть наши кости. – Глишич погладил густую бороду, которая успела покрыться инеем, и вытер влажную ладонь салфеткой.

– Всему свое время. Представь, какую зиму пережил наш Таса в России, и тебе станет легче.

– Ты тоже получил сообщение, не так ли? – Глишич догадался, что друг выяснял, не из-за приглашения ли Тасы пришел писатель.

– Да, – Лаза кивнул. – Сегодня кто-то подсунул мне под дверь записку с приглашением встретиться с Тасой здесь после восьми. Ты что-нибудь знаешь об этом?

– Нет, ей-богу. Я получил такое же сообщение, и все. Больше ничего. Может, тебе известно, по какому делу Таса посещал императора?

Собеседник покачал головой.

– Я не видел его и не слышал о нем с тех пор, как он вернулся, а прошло уже около месяца.

Глишич пожал плечами.

– Н-да, сучья высокая политика, как всегда слишком много секретов.

За соседним столом сидели люди из богемы – один из них с интересом уставился на друзей. Лазаревич потянул Милована за рукав, намекая придвинуться ближе.

– Будь осторожен с тем, что говоришь. За нами наблюдают.

Глишич без всякого колебания повернулся и посмотрел на человека, о котором шла речь, тот неуклюже отвел взгляд.

– Что такое, стукачи? Для вас это игра?

Лазаревич потянул друга за руку.

– Прекрати, Милован…

– Прекратить что? Мне надоели местные ястребы, которые вечно заглядывают тебе через плечо, оценивают твои слова, а потом бегут в полицию, чтобы донести все, что ты сказал!

Сербия была полна лжесвидетелей и доносчиков. Таса лично посоветовал сторониться таких людей. Рассказывал, что они появляются в полицейском участке вечером, когда сотрудники расходятся по домам. Заходят, как смиренные люди, будто их тяготит информация, а выходят с улыбкой и приподнятой головой. Они облегчают душу, плетут клевету на промахи оппозиционеров, как честные и преданные стране люди. Они работают на правительство. У них нет морали и веры в Бога. Таких следует остерегаться больше, чем врагов. Враг охотится на твою голову, а этот стервятник прикидывается другом, но только и ждет, что ты повернешься к нему спиной, чтобы всадить нож в виде клеветы.

К столику подошел Таса Миленкович.

– Доброго вечера. Я переживал, что мороз заставит вас передумать и остаться в тепле.

Лаза и Милован встали, обняли друга, а когда мужчина за соседним столиком увидел, кто это, он быстро ретировался, покинув столик. Его спутники последовали мудрому примеру.

– Были какие-то проблемы? – Таса проводил взглядом людей, которые уже надевали пальто.

– Нет, – сказал Милован. – Наверное, мужчины спешат домой, чтобы жены не встретили их со скалкой.

– Ну, Милован, – прыснул Лаза, – не все женщины такие.

– Легко тебе говорить, Лазаревич. Ты скоро вернешься в Берлин, чтобы закончить медицинское образование, и сможешь там выбрать женщину себе по душе.

Таса сел за стол, подошел официант и поставил перед мужчинами три рюмки бренди.

– Только сегодня привезли, приятного отдыха. – Официант улыбнулся в усы.

– Ну, если так. – Милован выпил первым. От бренди жар разлился по венам, заставляя покраснеть щеки. – Ей-богу, хорошо!

Официант удовлетворенно поклонился и ушел. Трое друзей заговорщически наклонились к середине стола, почти соприкасаясь головами.

– То, что я собираюсь вам рассказать, держится в строжайшем секрете, – начал Таса. – Я попрошу вас не рассказывать об этом даже самым близким, потому что журналисты только и ждут, чтобы поместить это на первые полосы.

Глишич фыркнул и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Им только дай – эти бумагомаратели, выдающие себя за журналистов, любую шумиху поднимут.

– Какова страна, такова и пресса, – добавил Лаза.

– Страна