Странная Вилма - Лора Лей

влип по самые бубенчики… Прости меня, я виноват! Но дело сделано, чего уж теперь… Сколько веревочке не виться… Черного кобеля не отмоешь до бела, сам виноват, да только не ожидал я, что и вас подставить могу, однако, к тому все идет — старик вздохнул со всхлипом, глаза его налились непролитыми слезами. — Поэтому, чтобы ни случилось, не встревай, прошу тебя, Христа ради! Сбереги себя и людей защити, не дай моей вине умножиться больше того, что есть, умоляю!

Старик (а сейчас он таковым и выглядел) трясся от сдерживаемого горького чувства, а у Вилмы неудержимо холодели руки и ноги, и деревенело все тело. Напряжение в кабинете нарастало, оно ощущалось … как кисель или паутина, мешающие дышать и двигаться.

— Ох, не о том я… Вилма, в твоей избушке, в полу, у печи справа, есть зазор в досках, под ними — схрон мой давний, я без твово ведома туда кое-какие цацки, бумаги, золотишко да ассигнации спрятал, на черный день… Усекла? Дальше… В Москве у меня давний приятель живет, купец Прянишников, бакалейными товарами торгует, адрес его запомни на словах, а перстень этот — он снял с мизинца печатку, которую Вилма хорошо знала с детства — покажешь, и он тебя устроит, как надо. Должок за ним смертный, не посмеет отказать… Магазин его приметный, на Мясницкой, к Чистым прудам ближе стоит, не пропустишь. Туды, если что, иди, а там он решит… Довериться можешь, но нос по ветру всё одно держи, и ушки на макушке…

Вилма дернулась было сказать, спросить, но барон остановил ее движением руки.

— Ты сей же час пойдешь к себе и соберешь котомку попроще, одёжу какую неброскую, документы, ну что там …И ступай на рассвете в в лес, схоронись тама! Через пару дней осторожно вернись, но не высовывайся, осмотрись сперва… Мацкявичус, авось, и без тебя, если что со мной… —запнулся Ванька Штырь (выглянула натура из-под многолетней личины).

— Милая, прости! Надеялся я на свадьбе твоей погулять, да, видно, не судьба Ваньке Штырю в своей постели помереть…

Вилма почувствовала, как по лицу катятся горячие слезы — дело плохо, вляпался опекун во что-то опасное, к бабке не ходи. Он с ней прощался, и девушка нутром понимала: это конец, без вариантов. Что-то, связанное либо с воровским прошлым, либо с так и не преодолёнными бароном пристрастиями к шулерству за карточным столом… Вилма поставила бы на последнее.

Барон встал, медленно подошел к ней, погладил по голове, поцеловал в лоб, задержавшись в этом положении на несколько секунд, а потом уже решительно и четко приказал:

— Ступай, милая, делай, что велю. И помни — никаких выкрутасов! Сбереги себя! Прощай, а там…

Вилма с трудом поднялась на дрожащих ногах, обняла барона изо всех сил и вышла из кабинета… Фрол посмотрел на неё внимательно, серьезно и, как вроде, тоже прощался…

«Господи, спаси и помилуй…» — с этими мыслями приемная дочь барона Штурца собрала немудреные пожитки, паспорт, личные деньги, украшения, взяла собак и Мухтара и выскользнула из дома, никем не замеченная... Путь ее лежал вглубь леса, к заветной избушке, дорогу к которой не мог найти никто, кроме тех, кого она решалась привести. А таковых было два человека — барон и его верный телохранитель Фрол.

Другие же, даже пройдя рядом, не могли обнаружить заимку — леший ли старался, звери ли лесные — она и сама не знала. Но факт оставался фактом: деревенские проведали об ее убежище, но найти — не нашли и искать бросили.

* * *

Вилма проверила схрон барона, общупав руками всю правую сторону пола рядом с печуркой. Там оказался немалый сундучок, прям раритет: с металлическими уголками, замком, ключ от которого лежал внутри. Содержимое впечатляло: драгоценности явно старинные, слитки золота с неизвестным клеймом, какие-то расписки, письма, перевязанные пожелтевшими ленточками, купчая на дом в Богородске (Ногинск, что ли?) и сельцо Стёпно-Луг в десяти верстах от него. Лежали там и мемуары барона с посвящением ей, Вилме Штурц.

День Вилма провела в уборке, готовке (на охоту сбегал Мухтар), просмотре бумаг и маетном чувстве тоски-тревоги, к рассвету следующего дня ставшей просто невыносимой. Собаки тоже вели себя неспокойно: подвывали, периодически вскакивали, потявкивали, что добавляло смятения в ее душу.

И она не выдержала: приказала Бэле с Тарой охранять избушку, взяла пятнадцатисантиметровый охотничий нож, подаренный Фролом (острый, с небольшой односторонней гардой, чуть изогнутый, с костяной рукоятью), засунула его в сапог, прикрыв штанами, и шагнула за порог.

— Мухтар, останешься за главного! — резко бросила двинувшемуся за ней волку, но тот не послушался.

— Ты старый уже, убежать не сможешь, если что — девушка погладила друга по лобастой голове, но зверь дернулся в сторону, отказываясь подчиниться. В его желтых, тусклых от возраста, глазах горела решимость, и Вилма не стала больше настаивать, признавая за другом право на собственное решение.

Волк подошел к дочерям, пару секунд смотрел им в глаза, словно наказывая что-то, потом глянул на хозяйку и потрусил в чащу. Вилма, вздохнув, последовала за ним.

_________________________________________

С наступающим, дорогие читатели)) От души желаю здоровья и благополучия в Новом году вам и вашим чадам и домочадцам) Спасибо, что уделяете внимание моим историям, постараюсь и впредь делиться с вами тем, что нашепчет мне фантазия! С праздником!

PS/ Уважаемые читатели, следующая глава...жестокая, прошу прощения.

Глава 21

Она подошла к дому со стороны конюшни, удивляясь какой-то ненормальной тишине: не квохтали куры, не фыркали лошади, не тявкали собаки. Вилма шла по заднему двору и напрягалась, не встретив и не услышав привычной суеты, но заглядывать в помещение не стала, гонимая вперед неясным чувством непоправимого.

В доме тоже никого не было, и Вилма с Мухтаром поднялись на второй этаж, дошли до кабинета барона и осторожно проникли внутрь.

В комнате царил невообразимый беспорядок, словно Мамай прошел: перевернутые стулья и стол, разбитый книжный шкаф, всюду Верались бумаги, на которых отчетливо выделялись следы больших сапог или ботинок. Окно на передний двор было приоткрыто, и Вилма, крадучись, подошла к нему, чтобы замереть от увиденного внизу…

Все мужчины, проживающие в доме, стояли на коленях около ворот, связанные, с петлями на шеях, концы веревки от каждого тянулись к рукам нескольких странно одетых незнакомых мужчин азиатского типа. «Как собаки на поводке» — мелькнула у Вилмы мысль, тут же подтвержденная дернувшимся среди остальных поваром: петля натянулась, азиат хохотнул, что-то сказал и резко потянул хвост веревки на себя, отчего петля