Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

— Восемьдесят копий и ружей. И вы двое.

— Восемьдесят? — я удивлённо вскинул брови. — Ты же говорил, твои лучшие воины разосланы охранять дальние стойбища.

— Так и есть, — спокойно ответил Чавчу, поднимаясь на ноги. — Семь родов — это не только моя личная дружина. Как только заговорили ружья на берегу, я послал гонцов по насту. К полуночи подошли люди с северных пастбищ, подтянулись с восточных стоянок. Те, кто мог бросить стада и прийти. Остальные там. — Он махнул рукой в сторону тёмной, бескрайней тундры. — Женщины, дети, старики. Олени. Если мы пропустим британцев через скалы, они вырежут стойбище. Нам нечего будет защищать и некуда возвращаться.

— Около восьмидесяти охотников против сотни тренированных регулярных войск, — задумчиво протянул Алексей Алексеевич, потирая подбородок.

— Мои люди воины, — поправил его тойон.

— Значит, шансы есть, — невозмутимо ответил штабс-капитан.

— Шансы, — фыркнул Чавчу, накидывая на плечи тяжёлый панцирь из костяных пластин. — Белый человек вечно считает шансы. Мы их не считаем. Мы делаем то, что должны.

Он перевёл тяжёлый, немигающий взгляд на меня.

— Ты говорил, казак, что мы должны объединиться против носатых. Говорил правильные слова. Теперь пойдём и покажем духам этих скал, на что мы способны.

Я молча кивнул в ответ. Спорить перед боем — плохая примета.

Мы вышли задолго до рассвета.

Ездовые собаки бежали бесшумно, словно серые призраки, а нарты мягко, с еле слышным шелестом скользили по твёрдому утреннему насту. Я сидел на головных санях рядом с Чавчу, намертво сжимая в руках трофейное британское ружьё.

Алексей Алексеевич ехал на вторых санях, с ним четверо молодых корякских воинов с гарпунами и такими же британскими ружьями. Старший из них, сутулый, жилистый мужик с лицом, глухо изрезанным оспой, всю дорогу хранил гробовое молчание и только изредка, короткими рывками поправлял ремни на упряжке.

— Он боится? — негромко спросил я у Чавчу, перекрывая свист ветра.

— Он воин, — не оборачиваясь, ответил тойон. — Воинам не чужд страх. Но они умеют завязывать его в узел где-то в животе. Сегодня он убьёт, или убьют его.

К расщелине мы добрались к полудню, когда блёклое зимнее солнце едва выбралось из-за острых пиков. Место было создано самой природой для убийства. Глубокий, извилистый проход между чёрными базальтовыми скалами, наполовину занесённый слежавшимся снегом. Сверху угрожающе нависали каменные козырьки, с боков круто забирали вверх склоны, густо заросшие узловатым, непроходимым кедровым стлаником. В самом узком месте проход сужался так, что вряд ли разъехались бы двое нарт.

— Упряжки останутся здесь, — скомандовал Чавчу, указывая на глубокую ложбину далеко за скалами, чтобы лай не выдал нас. — Воины займут позиции на склонах и будут ждать моего сигнала.

— Какого сигнала? — деловито осведомился Алексей Алексеевич.

— Когда половина их колонны войдёт в расщелину, я свистну в костяной манок, — объяснил Чавчу. — Мы не стреляем первыми. Бережём порох. Сначала пусть полетят камни с козырьков. Сломаем им кости и строй. Только потом, когда они испугаются, начнем стрелять. Больше нам носатые пули не подарят.

— А если они пустят вперёд дозоры и не пойдут всем скопом?

— Пойдут, — оскалился Чавчу. — Они же белые господа. Они уверены, что мы прячемся по юртам и дрожим.

Мы рассредоточились, растекаясь по склонам, словно тающий снег. Я залёг за массивным, обледенелым валуном на левом скате. Рядом со мной, почти слившись сукном кухлянок с грязным снегом, устроились двое коряков с заряженными ружьями. Справа и чуть выше позицию занял штабс-капитан. Он сбросил рукавицы, разложил перед собой запасную обойму к револьверу и проверил затвор неизвестно откуда взятого кавалерийского карабина.

Я готов был покляться, что у Алексей Алексеевича его не было ещё утром!

— Спокойно, Жданов, — долетел до меня его приглушённый баритон. — Выдыхай. Как в старые добрые времена на Амуре.

— В старые добрые времена у нас за спиной бревенчатый острог стоял, — мрачно буркнул я, пристраивая приклад к плечу.

— Зато теперь у тебя британское нарезное ружьё. Не гневи Бога.

Мы замолчали. Северный ветер бил прямо в лицо, чуть ли вышибая слёзы. Мороз пробирался под слои оленьих шкур. Снег предательски скрипел, когда на противоположном склоне коряки бесшумно перекатывали к краям обрывов тяжёлые валуны. Сердце колотилось о рёбра, отсчитывая минуты, но я заставил себя дышать глубоко и размеренно.

Ждали невыносимо долго. Солнце, пройдя зенит, начало припекать, и от снега потянуло промозглым, влажным холодом, который проникал в самые кости. Я уже начал всерьёз опасаться, что британцы свернули к побережью, когда внизу, в каменной трубе расщелины, вдруг раздался скрип деревянных лыж и чужая, резкая английская речь.

— Кутх сегодня нами будет гордиться, — едва слышно прошептал коряк рядом со мной, взводя курок с сухим щелчком.

Я приник к медному прицелу.

Первыми в ущелье втянулись лыжники передового дозора. Это была пара десятков крепких парней в щегольских синих мундирах, перекрещённых белыми ремнями амуниции. Длинные ружья болтались за спинами. Они шли плотной, самоуверенной группой, прокладывая широкую лыжню. Следом, растянувшись серо-синей змеёй, втягивалась основная колонна. Всего я насчитал около сотни штыков. Впереди колонны, грациозно скользя на лёгких норвежских лыжах, шёл офицер. Молодой, с тонкими чёрными усиками и в дорогой серой шинели, небрежно накинутой поверх мундира.

— Господи Иисусе, — выдохнул я сквозь зубы, оценивая их дисциплину. — Как же мы эту махину переварим?

Когда середина колонны поравнялась с нашим валуном, над расщелиной взвился резкий, пронзительный свист костяного манка.

И в ту же секунду скалы ожили.

С нависающих карнизов вниз обрушилась рукотворная лавина. Валуны величиной с бычью голову, которые воины удерживали рычагами, с грохотом ухнули в пропасть. Они неслись вниз, страшными прыжками отскакивая от уступов, набирая убийственную скорость.

Первый же камень с влажным хрустом врезался прямо в строй лыжников. Офицер с чёрными усиками даже не успел вскрикнуть. Огромный булыжник смял его и ещё пару шедших рядом с ним британцев, словно бумажные стаканчики.

Внизу мгновенно вспыхнул ад. Крики, хруст ломающихся костей и треск расщепляемых лыж заполнили горло расщелины. Британцы, зажатые между скалами, запаниковали. Выжившие срывали с плеч ружья и палили вверх, ослеплённые каменной крошкой и снегом, совершенно не видя врага. Свинцовые пули злобно щёлкали по скалам вокруг нас, высекая фонтаны каменных брызг. Одна из них с мерзким жужжанием впилась в валун в вершке от моего виска.

— Стреляйте! — закричал Чавчу по-своему, но мы со штабс-капитаном поняли его и без перевода.

Засада ударила с двух сторон. Восемьдесят корякских ружей рявкнули одновременно, как если бы стреляли профессиональные и вымуштрованные европейские солдаты. Сизый пороховой дым мгновенно заволок расщелину.

Первый залп скосил с десяток морпехов, которые пытались вырваться