Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

подбежал к ней, упал на колени, приподнял тяжёлую голову пса и что-то зашептал в обмёрзшее ухо. Собака дёрнула лапами, с надрывом выдохнула, чудом встала и, скуля, снова натянула кожаную постромку.

К вечеру пурга усилилась настолько, что в шаге впереди не было видно хвоста собственных собак.

Проваливаясь по пояс, я подобрался к Алексею Алексеевичу и проревел ему в самое ухо:

— Как и договаривались, нужно останавливаться!

— Твоя правда, Дмитрий!

Я огляделся вокруг. Вокруг только вихрящаяся белая стена, и ни одного чёрного пятна скалы или дерева. Вспомнил, как в прошлый раз мы рыли траншею, когда попали в снежную ловушку еще на Амуре. Конечно, тамошнюю пургу с камчатской не сравнить, но всё равно, я ткнул каюра кулаком в плечо и жестами показал копать вниз.

Коряки повыхватывали железные лопаты и ножи. Мёрзлый снег резали крупными кирпичами, быстро возводя кольцевую оборону против ветра. Несколько человек, обмотавшись верёвками, настаскали неизвестно откуда кедрового стланика и бросили на дно. Собак спустили вспасительную яму, и те начали жаться друг к другу спинами, сохраняя тепло. Я достал огниво и в глубине траншеи сумел развести крошечный, чадящий пучок огня. Едва-едва хватило, чтобы сунуть к пламени обмороженные руки.

— Твои псы еле дышат. Голодные, — простуженно прохрипел я, обращаясь к каюну.

— Еды нет, — глухо ответил коряк, кутаясь в кухлянку. — Вчера рыбу доели. Остатки бережём только для воинов.

Я скрипнул зубами, развязал свой личный мешочек и достал оттуда увесистую горсть пропитанных тюленьим жиром сухарей, которые хранил на чёрный день. Раскрошил их мощным ударом рукояти позаимствованного у кого-то ножа и швырнул крошево прямо в собачью кучу.

Измождённые псы рванули к еде с диким рычанием, клацая зубами.

Только к утру пурга изволила стихнуть. Тяжёлые тучи разорвало, и над снежной пустыней высыпали яркие зимние звёзды.

Мы начали откапывать нарты, но собаки были вымотаны до предела. Мы решили не гнать их сильно, и нарты медленно посколькизили вперёд. К полудню наш измотанный отряд вышел к руслу широкой, замёрзшей реки. Лёд, сметённый ветром от снега, выглядел чёрным, как обсидиан и гладким. Кое-где торчали небольшие торосы. Каюн спрыгнул с нарт, с силой ударил по льду кованым концом какой-то корякской палки.

— Держит! — махнул он рукой. — Идём! По реке к вечеру срежем путь!

Собаки, почуяв гладкую дорогу, уже куда радостнее понеслись вперёд.

Вечером следующего дня тундра сжалилась над нами. Мы наткнулись на огромную стаю диких северных оленей. Крупные, упитанные хоры с раскидистыми ветвистыми рогами ковыряли копытами снег, добывая ягель у самой кромки редкого таёжного леса.

Каюн посмотрел на меня с немым вопросом.

— Мясо всегда нужно, — сухо процедил я, кивая ему на луки, чтобы не шуметь. — Пастухом не видно, значит дикие?

— Дикие, — усмехнулся коряк. — По ним же и так видно!

Мне вот ничего видно не было, но я решил довериться спутнику. Каюр растянулся на снегу, слившись с сугробом, и по-змеиному подполз к стаду. Затем он чуть приподнялся, натянул лук и тяжёлая стрела с костяным наконечником пробила сердце ближайшего самца. Олень пробежал два метра и рухнул замертво.

В тот вечер мы пировали. Я развёл огромный костёр, нарезал парную, истекающую кровью оленью печень, вывалял её в остатках тюленьего жира и бросил шкварчать в котелок.

На третий день этого бесконечного ледяного марафона мы наконец-то учуяли запах сгоревшего каменного угля и пороха. Вдали, из-за белых сопок, поднимались густые столбы чёрного дыма.

Петропавловск не спал. Он упрямо готовился к весенней обороне. На склонах Никольской сопки сотни солдат кайлами вгрызались в мёрзлый грунт, достраивая новые батареи, матросы надрываясь таскали неподъёмные ящики с пушечными ядрами.

У южных ворот порта, возле оружейной пирамиды, нас встретил Гришка. За последние месяцы он невероятно оброс, стал похож на лешего да лицо почернело от сажи.

Завидев нашу колонну, он бросил лопату и радостно рявкнул:

— Жданов! Живой, Сатана тебя забери, что ж так долго?

— Живой, Григорий, — выдохнул я, сползая с нарт на негнущихся ногах и обнимая старого товарища до хруста в рёбрах.

Гришка отстранился, его взгляд упал на молчаливую, вооружённую костяными копьями и британскими ружьями колонну коряков.

— Это ещё что за армия вторжения? — попытался пошутить казак, но вышло всё равно мрачно.

— Это союзники, — отвеил я, кивнув на коряков. — Тридцать обстрелянных воинов. И Чавчу обещал прислать ещё сотню, если генерал их примет.

Гришка крякнул, стянул шапку и с уважением поглядел на подкрепление.

— Ну, коли так… Добро пожаловать.

Рапорт генералу Завойко был коротким и сухим.

Мы прошли в его по-военному скромное жилище, пропитанное запахом сургуча и дешёвого табака. Завойко сидел за столом, с красными от недосыпа глазами листая многочисленные доклады. Я очень сжато пересказал все свои приключения, подробно остановившись только на договоренностях с тайоном.

— Тридцать? Маловато, — хмуро сказал Завойко.

— Это только начало, — ответил я. — Чавчу готов прислать ещё.

— Что он хочет?

— Защиты, конечно же. Ещё больше оружия, и лекарства, — не столько соврал я, сколько добавил от себя.

Прямо сейчас Чавчу о лекарствах и не думал, но мне тут в голову пришла одна мысль. И я хотел прощупать воду.

Завойко помолчал, потом кивнул.

— Ладно. Размещайте их в казармах. Выдайте патроны, сухари. И пришли ко мне Чавчу.

— Он остался в стойбище, — сказал Алексей Алексеевич.

— Тогда я пошлю ему гонца. Жданов, тебе вечер отдыха, потом сюда. Будем писать письмо твоим корякам.

Мы со штабс-капитаном вышли на морозный воздух. Алексей Алексеевич улыбнулся, а потом положил руку мне на плечо и тихо спросил:

— Сталкивался тут с чем-то… необычным?

— Слава Богу, нет, — признался я. — С меня хватило.

Тут улыбка штабс-капитана стала ещё шире.

— Господи, нет, пожалуйста, не втягивайте меня в новую историю с колдунами, шаманами или убийцами или на кого вы там охотитесь, ваше благородие, — простонал я.

— Ну шпионов то ты уже навострился ловить.

— Я надеялся, что со шпионами история уже в прошлом.

— Так не бывает, Жданов. Но ты отдыхай. Когда поможешь Завойко с письмецом, хватай Гордеева и ко мне. Вспомним былое.

Штабс-капитан ушёл, я вздохнул и поспешил домой.

У дверей нашей приземистой землянки, закутанная по самую макушку в тяжёлые, разномастные оленьи шкуры, стояла хрупкая девичья фигурка.

Увидев меня, Умка не побежала навстречу, не всплеснула театрально руками и не закричала. Это я сам ускорил шаг и начал улыбаться как идиот, завидев анкальын. Чукчка же просто стояла на пороге и в её невероятных, глубоких голубых глазах плясали холодные огоньки.

Я бросил на снег свой походный мешок, подошёл и взял её за маленькие, загрубевшие от мороза руки.