Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

и сказал, начал убеждать, что он лекарь. Что умеет лечить любые болезни, если духи позволят. Наши женщины обрадовались, у старухи Ульче дёсны кровоточили. Он дал ей какой-то порошок и сказал, чтобы растворила в воде и выпила. Она послушалась. Три дня спала, а на четвёртый и впрямь дёсна прошли.

— Что за порошок?

— Не знаю. Белый, сладковатый. Я потом нашёл остатки в яранге, понюхал и у меня голова закружилась. Шарах сказал, что это отрава. Что белый человек не лекарь, а убийца. Старухе Ульче просто повезло.

Я посмотрел на Шараха. Старик сидел с закрытыми глазами, но его губы шевелились, будто он что-то шептал про себя.

— А что ещё он показывал? — спросил я. — Кроме порошка?

Тынэ усмехнулся, покачал головой.

— Много чего. Умел зажигать огонь без спичек. Дул на трут, и трут вспыхивал. Я сам видел. Умел угадывать имена. Просто подходил к человеку и называл его. Умел исчезать из яранги. Закроешь глаза, откроешь, а его нет. Потом входил снаружи, говорил, что летал к духам.

— И вы верили?

— Женщины верили. Старики нет. Шарах сказал: «Это обман. Я видел, как он прятал спички в рукав. Я видел, как он перед входом расспрашивал детей, как кого зовут».

— И что вы сделали?

— Ничего. Он ушёл сам. Сказал, что мы дикари, что не понимаем его великой силы. Забрал с собой сушёной рыбы, нерпичьего жира и две собольи шкуры. Ушёл на север, к корякам.

— Когда это было?

— За месяц до Большой Воды.

То есть до землетрясения и той волны, что смыла полгорода. Я посмотрел на Гришку. Тот сидел мрачный и теребил ус.

— Значит, он жив, — сказал я. — И он у коряков.

— Или уже нет, — пожал плечами Тынэ. — Коряки народ суровый. Если он там кого-то отравит, его могут и убить. Или скормить собакам.

— Собаки не едят своих, — усмехнулся Гришка. — А это парень тот ещё пёс.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

В голове крутилась карта полуострова. Стойбище коряков Чавчу, на севере, днях в трёх-четырёх пути на собаках. Если Семирадский ушёл туда ещё до цунами, он мог затеряться среди кочевников. Или примкнуть к одному из родов. Или умереть от холода.

— Тынэ, ты можешь послать со мной брата? — спросил я. — Он знает дорогу, знает язык. А я буду говорить с Чавчу.

— Чавчу, умный вождь, — Тынэ покачал головой. — Он не поверит белому шаману. Он сам колдунов не любит. Тебе надо искать среди малых родов.

Шарах вдруг открыл глаза и что-то быстро заговорил на ительменском. Тынэ слушал, кивал, потом перевёл:

— Старейшина говорит: «Если белый шаман жив, он не у коряков. Он ушёл дальше. В горы. Там, где никто не живёт. Он прячется».

— Зачем ему прятаться в горах?

— Я говорю, казак, коряки куда суровее нас. Если он пытался их обмануть, смерти ему не избежать. В горах есть старые пещеры, где раньше жили люди. Там тепло, есть вода. Можно спрятаться на всю зиму.

Я повернулся к Гришке.

— Надо рассказать штабс-капитану. И ехать в горы.

— В какие горы? — спросил Гришка. — Тут гор на тысячи вёрст. Мы его до лета искать будем.

— А у нас нет выбора, — ответил я. — Если он сбежит к англичанам весной, будет поздно. Он знает про Петропавловск всё. Про наших людей, про слабые места. Он может стать проводником у врага.

Гришка вздохнул, почесал затылок.

— Ладно. Но без Умки не езжай. Она тебя убьёт, если ты опять пропадёшь на месяц.

— Я сам боюсь ей сказать, — усмехнулся я.

В этот момент, в ярангу вошёл и младший брат. Сердечно поприветствовав нас, он уселся у огня. Мне пришлось коротко пересказать весь разговор ительмену. Дослушав до конца, Кынэ и сам вызвался быть проводником.

— Я знаю те горы, — сказал он. — Там, за сопками, есть старая охотничья тропа. Ею летом ходят, а зимой редко. Но на собаках можно пройти, если повезёт.

— А если не повезёт?

— Тогда замёрзнем. Или свалимся в пропасть. Или лавина накроет.

— Оптимист ты, Кынэ, — буркнул Гришка.

— Я такого слова не знаю, — ответил ительмен. — Но я умею смотреть под ноги.

Шарах снова заговорил, на этот раз медленно и торжественно. Тынэ выслушал, потом перевёл:

— Старейшина говорит: «Возьмите с собой собачью упряжку, три дня еды и молитву. Если духи захотят, чтобы вы нашли белого шамана, вы найдёте. Если не захотят, вы найдёте только его тело. Но не возвращайтесь с пустыми руками — привезите мне его бороду. Я повешу её на бубен, чтобы все знали: белые колдуны не сильнее чёрных воронов».

Я улыбнулся.

— Передай старейшине: я привезу ему не только бороду, но и самого шамана. Если, конечно, он не обратится в волка, — пошутил я.

— В этом случае, я убью волка, — пожал плечами Гришка. — У меня ружьё на все случаи заряжено.

Дома меня ждала Умка. Она сидела у печи, штопала мою рубаху. Увидев моё лицо, отложила иголку.

— Опять война? — спросила она спокойно.

— Да лучше бы война. Штабс-капитан отправил меня искать одного столичного негодяя.

У меня уже язык отсох пересказывать всем одну и ту же историю, но выбора не было. Умка помолчала, потом сказала:

— Возьми меня с собой.

— Как раз хотел тебя попросить остаться дома. Не хочу я тебя опасности подвергать.

— Когда ты перестанешь меня беречь, железный человек? — она усмехнулась. — Я перешла всю Сибирь. Я проваливалась под лёд. Я спала в снегу.

— Здесь горы. И мороз под сорок.

— И что? Я анкальын. Мы живём там, где другие умирают.

Я вздохнул, сел рядом.

— Умка, дело не в том, что ты слабая. Дело в том, что я не хочу тебя терять. А в горах всякое бывает.

— Тогда не теряй, — она взяла меня за руку. — И не уходи один. Вместе мы сильнее.

— Обезьяны. Вместе. Сила… — улыбнулся я.

— Что? Какие ещё…

— А Барса? — перебил я анкальын. Всё равно старый фильм был лучше. Хотя, я и понадеялся втайне, что «первая душа» Умки вспомнит о том, как водили дочку в кино ещё, в прошлой жизни.

— Барс сам пойдёт, — она улыбнулась. — Я… помню эти слова про обезьян.

Я не удержался, рассмеялся.

— Что помнишь?

— Что у нас дочь будет, — уверенно сказала Умка. — И мы её поведем на зверей смотреть. Ей понравится, а мы уснём.

— Значит у нас дочь будет, — я приобнял Умку. — Когда война закончится?

Девушка смутилась, отвернулась.

— Если с собой нет возьмешь, то не будет, — буркнула она.

— Ладно. Уговорила. Едем вместе.

— И не забудь взять побольше сухарей, — добавила она, возвращаясь к шитью. — И