Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

— Кынэ, — окликнул я.

Он остановился, обернулся. Следом остановилась Умка, а потом и Гордеев повернулся ко мне.

— Снег странный. Глухо идёт.

— Хорошо, что заметил, — кивнул ительмен. — Это значит, под ним лёд или камень. Плотный наст. Скользко будет. Девушка, смотри в оба.

Умка кивнула. Кынэ повернулся и пошёл дальше, чуть сместившись в сторону, где снег был белее и рыхлее.

Собаки выбивались из сил, дышали с надрывом. Умка слезла с нарт и пошла рядом, подталкивая полозья плечом. Гордеев сделал то же самое.

— Тяжело? — спросил он, глядя на неё.

— Нет, — ответила коротко.

Барс, до этого бежавший сбоку, вдруг рванул вперёд, обогнал Кынэ и скрылся за скальным выступом. Через минуту вернулся и, как ни в чем не бывало, снова занял свое место в колонне.

— Проверил? — спросил я.

Тигр чихнул и побежал дальше, только бросил на меня хитрый взгляд.

Кынэ остановился на небольшом ровном пятачке, подождал, пока подтянутся все.

— Хороший у тебя зверь, — сказал он, глядя на Барса. — Чует опасность раньше, чем я. И раньше, чем собаки.

— Знаю, — ответил я. — Что он нашел?

— Смотри, — Кынэ показал на склон слева. — Видишь, как снег лежит?

Я пригляделся. Снег там был не ровный, лежал крупными, застывшими волнами. Словно кто-то прошёлся гигантскими граблями и заморозил.

— Прошлой зимой здесь сошло, — пояснил ительмен. — Видишь, как переломало стланик? Вон те кусты, все ветки в одну сторону смотрят. Туда снег толкал.

Я посмотрел. Действительно, чахлые деревца кедрового стланика торчали из снега криво, все сучья были обломаны и смотрели вниз по склону.

— А вон там, — Кынэ показал выше, — новый карниз надуло.

Я поднял голову. Над нами, метрах в трёхстах, нависала белая шапка. Тяжёлая и рыхлая, с острым краем, как шляпка старого древесного гриба. Край карниза был ровный, чуть закрученный внутрь. Видно ветер постарался.

— Долго он продержится? — спросил Гришка, подходя ближе и тоже вглядываясь вверх.

— До первого громкого крика, — ответил Кынэ. — Или до весны. Никто не знает. Карниз, он как спящий зверь. Может проспать всю зиму, а может проснуться от твоего дыхания.

— Будем молчать, — улыбнулся я.

Мы двинулись дальше, обходя карниз по широкой дуге. Кынэ вёл нас по гребню, где снег был плотнее. Там идти было легче, но опасность была другая. Под плотным снегом могла быть трещина, и тогда полозья провалились бы мгновенно.

Кынэ каждые несколько шагов тыкал шестом. Шест у него был длинный, с кованым наконечником, чтобы пробивать корку.

— Слушайте, — сказал он, останавливаясь и поднимая шест. — Когда шест идёт глухо, там плотный слой. Когда звенит, лёд. Когда проваливается легко, совсем плохо, пустота. Если я пропаду, сами должны помнить.

— Типун тебе на язык, — шикнул Гриша. — Ты нас еще назад поведешь живым.

— Я на всякий случай, — слишком серьезно для такого молодого возраста ответил Кынэ.

Он ткнул шестом в снег в стороне от тропы. Шест ушёл по самую рукоять почти без звука.

— Вот. Это пустота. Трещина. Шириной в локоть, не больше. Но если нарта провалится, точно застрянет.

— А если человек провалится? — спросил Терентьев.

— Не хочу проверять.

Кынэ развернул лыжи и повёл нас дальше, чуть смещаясь в сторону от опасного места.

Солнце уже перевалило за полдень, но теплее не стало. Барс вдруг остановился, припал к снегу и низко, протяжно зарычал.

— Что он? — спросила Умка, положив руку на нож.

Я посмотрел туда, куда смотрел тигр. Ничего. Только снег и скалы вдали.

— Чует что-то, — сказал Кынэ. — Или кого-то.

— Медведь? — спросил Гришка, передёргивая затвор.

— Медведи спят, сейчас самый сон.

— Тогда что?

— Расщелина, — сказал Кынэ. — Большая. Он слышит пустоту под снегом. Звери слышат лучше нас.

Кынэ шагнул вперёд, ткнул шестом. Шест провалился по самую рукоять.

— Здесь, — сказал он. — Узкая, но длинная. Обойдём справа, по камням.

Он свернул с тропы и повёл нас по каменистому гребню, где снега было мало, зато торчали острые чёрные скалы. Собакам пришлось тяжелее, их лапы скользили по камням, полозья скрежетали.

— Терентьев, не отставай! — крикнул я, не поворачиваясь.

— Да здесь я, — ответил Ваня спокойно. — Провалиться не дадите.

Мы обошли расщелину и снова вышли на снег. Барс успокоился, перестал рычать, но уши держал торчком и всё время оглядывался.

— На сегодня хватит, — сказал Кынэ, когда солнце начало клониться к закату. — Здесь переночуем.

Он выбрал место за скальным выступом, с подветренной стороны, где ветер не доставал. Снег был неглубокий, а под ним ровная каменная плита.

Мы расчистили площадку, разбили лагерь. Я наломал кедрового стланика и мы развели костёр. Дым пошёл низкий, но огонь разгорелся быстро.

Потом я сложил на нарты мешки с провиантом, принялся готовить холодную толкушу. Кынэ сел в стороне. Терентьев у огня, протянув руки к пламени.

— Красиво здесь, — сказал он, глядя на первые звёзды.

— Ага, — согласился Гришка. — Только холодно.

— Я вот тоже думаю, мож в теплые края уже подать прошение? В Севастополе без нас скучно, — рассмеялся Иван.

— Я вообще не думал, что доживу до весны, — выдал внезапно Гордеев. Я отставил в сторону котелок с толкушей, посмотрел на друга. Умка тоже оторвалась от Барса.

— Доживёшь, — сказал Терентьев. — Я тебя лечить буду.

— Чем? Своей флягой?

— Ну фляга это вообще святое, ты не начинай мне тут.

Он достал флягу, отхлебнул, протянул Гришке. Гришка покачал головой.

— Чего загрустил казак? — спросила тогда Умка.

— Ничего я не загрустил, — Гриша явно пожалел уже, что брякнул лишнего. — Без дела просто маюсь.

— Он не без дела мается, — сообразил я. — Гриша, а давай мы у великого мага Востока спросим, где тебе жену искать?

— Я вот тебя зря ещё дома не прирезал, — буркнул Гордеев. Терентьев потрепал его по плечу, Умка только усмехнулась.

Барс лёг у моих ног, положил голову на лапы. Умка молча прижалась ко мне, не мешая готовить.

— Кынэ, — позвал я.

— Да?

— Ты много раз ходил в эти горы?

— Много, — ответил он, не поднимая головы от ножа. — С отцом, с братом. Один редко.

— И всегда возвращался?

Он поднял голову, посмотрел на меня.

— Не всегда. Один раз возвращался без отца.

Повисла тишина. Только костёр потрескивал.

— Постой, — сказал я. — Я думал Шарах ваш с Тынэ отец.

— Он нас воспитал и научил всему. Но Шарах отец каждому.

— Прости.

— Не надо. Он умер не в горах. Он умер дома, от болезни. Но горы его забрали раньше, он там ноги отморозил, лёгкие продул. Так что горы убивают медленно, если не умеешь с ними жить.

— А ты умеешь?