Казачий повар. Том 3 - Анджей Б.

Когда всё было готово, Чавчу подошёл к первому телу. Это был тот самый сутулый воин с лицом, изрезанным оспой, который всю дорогу молчал. Чавчу сел на грудь покойника верхом, лицом к лицу. Взял деревянную миску с толкушей и положил одну ложку себе в рот. Прожевал, потом переступил через тело правой ногой и отошёл.

— Прощай, брат, — сказал он по-своему, но я уже разбирал многие слова. Голос тойона был ровным и лишенным печали.

За ним подходили другие воины. Каждый садился на грудь, каждый отведал толкуши, каждый переступал через тело. Я сделал то же, когда подошла моя очередь. Тело было ещё тёплым, но я не испытывал брезгливости.

Старухи затянули заунывную песню. Я не понимал слов, но и так было ясно, что они провожают души. Песня поднималась и опускалась, как волны в океане.

Тела уложили на высокий костёр из кедрового стланика и сухих берёзовых веток. Женщины поднесли лучины. Пламя взметнулось вверх, разрывая серое небо.

Чавчу стоял у костра, не двигаясь, не отводя взгляда. Когда тот прогорел окончательно, женщины собрали пепел в берестяные туески. Чавчу взял один из них, подошёл ко мне.

— Это не твоя война, казак, — сказал он. — Но ты пришёл и провожал всех, как будто свой.

— Я здесь именно потому, тойон, что мы все свои, — ответил я.

Мы отошли от костра к яранге Чавчу. Тойон сел на шкуры, жестом велел садиться и мне.

— Ты отправишь со мной воинов? — спросил я.

— Отправлю, — ответил Чавчу. — Тридцать лучших стрелков. Они будут слушаться тебя, как меня.

— А что сам?

Чавчу помолчал, потом сказал:

— Я останусь.

— Почему?

Он подбросил в жирник щепотку сушёного мха, и пламя взметнулось, осветив его суровое, но всё ещё молодое лицо.

— Ты видел сегодня, как умирают мои люди, — сказал он. — Они умирают за свою землю, за свои стада, за своих детей. Если я уйду, кто будет защищать их семьи? Британцы сожгут стойбища, перебьют женщин, угонят оленей. А без народа я не вождь.

— Но если мы не объединимся, британцы перебьют всех.

— Знаю, — Чавчу кивнул. — Потому я и даю тебе воинов. Они будут сражаться рядом с твоими казаками. Они увидят, что мы не враги. А я буду здесь, готовить остальных.

— Ты веришь, что мы победим?

Чавчу усмехнулся.

— Я верю, что мы умрём, не попытавшись.

Он протянул руку, и я пожал её. Ладонь его была тёплой, сухой, сильной.

— Береги моих людей, казак, — сказал он. — Они лучшие охотники и умелые воины. Но в городе они будут как рыбы на льду. Не дай им пропасть зря.

— Не дам, — ответил я. — Спасибо.

— Не благодари, — он поднялся. — Иди. Утро будет ранним.

На следующее утро, когда низкое солнце едва озарило края сопок, мы рванули на юг.

Восемь доверху гружёных нарты, тридцать хмурых корякских воинов и мы, двое русских. Чавчу стоял у окраины своего стойбища, сложив на груди руки, и молча смотрел нам вслед. Я сидел на головных санях, но так и не обернулся. Я знал, что если увижу сомнение на его суровом лице, могу упасть духом.

— Держись, Жданов! Дорога будет дрянь! — весело прокричал сквозь свист ветра Алексей Алексеевич со своих нарт, но его слова тут же унесло в белую пустоту.

Первый день пути прошёл в бешеном, изматывающем темпе без единой остановки. Коряки не разговаривали, экономя дыхание, только изредка перекликаясь с вожаками упряжек гортанными выкриками. Я сидел, вцепившись окоченевшими пальцами в борта саней, зажав между колен трофейное ружье.

К вечеру мы встали на ночлег у подножия отвесной скалы, защищавшей нас от ветра. Наспех развели костёр из плавника, найденного на песчаной косе, сварили котёл пресной толкуши из юколы. Ели в гробовом молчании, глядя на пляшущий огонь. Я рухнул на брошенные поверх снега медвежьи шкуры, но долго не мог сомкнуть глаз.

На второй день камчатская природа решила проверить нас на прочность. Поднялась пурга.

Всё началось со странного, звенящего ветра. Сначала лёгкий и колючий, он игриво гнал снежную пыль по насту. Затем ударил первый порыв, протяжный и злобный. Небо исчезло. Снег пошёл не сверху вниз, а горизонтально, сплошной белой стеной, так плотно, словно кто-то прорвал над землёй колоссальный перьевой мешок.

Молодой каюр (как северные народы называли погонщиков), сидевший за моей спиной на головных санях, резко вскинул руку в толстой рукавице, и нарты со скрежетом остановились.

— Надо ждать! Дальше нельзя! — прокричал он, надрывая связки.

Глава 9

Я прикрыл глаза от летящего в них снега и крикнул:

— Как долго тут может длиться пурга?

— Не дольше трёх дней, — ответил каюр. — Но может и раньше закончиться.

— Три дня мы себе позволить не можем! Генерал Завойко в порту каждую винтовку ждет! Идём! — проорал в ответ Алексей Алексеевич, сплёвывая набившийся в рот снег.

— Ваше благородие, я не в первый раз в пургу попадаю. Лучше переждать.

Штабс-капитан посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом из-под обледенелых бровей, затем качнул головой.

— Не хочу быть самодуром, Жданов, но ты и так просидел у коряков куда дольше положенного. Скоро пойдёт лед, а коряков ещё надо обучить успеть.

— Да вы ж сами их в деле видели, ваше благородие, чего их учить? Они готовы прямо сейчас в бой.

— В лесу или на сопках, конечно, но городской бой это другое. А если мы их в море возьмём.

— Не надо коряков в море брать, — встрял сидящий рядом со мной каюн.

— Давайте так, — решил я найти компромисс. — Идём, пока видно хотя бы в локте от нас. Потом пережидаем.

Штабс-капитан согласился и мы двинулись прямо в пасть снежного ада. Острый снег сёк по глазам, ветер валил с ног, если кто-то пытался слезть с нарт. Ну как «кто-то», это мне хватило глупости вылезти и подтолкнуть. К сожалению, нарты это не старый «Запорожец», так что не думаю, что я чем-то помог. Но просто сидеть и ничего не делать было выше моих сил.

Я шёл рядом с санями, вцепившись в деревянный борт и толкая его вперёд. Пальцы в меховых рукавицах задубели так, что я перестал их чувствовать. Собаки жалобно выли, проваливаясь в перемёты, рвались вперёд из последних сил, пока полозья вязли в глубоком сугробе.

Коряки тоже стали соскакивать один за другим. Они упирались плечами, ругаясь сквозь дрожащие от холода зубы, и толкали нарты.

Одна из передовых собак хрипнула, дёрнулась и плашмя рухнула в рыхлый снег. Вся упряжка тут же застопорилась. Каюн мгновенно