Казачонок 1862. Том 9 - Сергей Насоновский

Лавки вытащили во двор. Самых младших и низкорослых посадили спереди, тех, кто повыше, поставили сзади. Я несколько раз передвигал самых переростков, чтобы кадр вышел получше.

Карл Робертович поначалу встал сбоку. Мария Петровна рядом, в темном платье.

— В центр, господа учителя, — сказал я. — Вам в центре место.

Они встали как надо. Перед ними орава казачат, за спиной белая стена школы с застекленными окнами.

И тут во двор вошел батюшка Василий. Не знаю, были ли у него занятия по слову Божию или просто к Штернам по своим делам направлялся, но попал он вовремя как раз на наше ответственное мероприятие.

— Что у вас тут за столпотворение? — удивленно спросил он.

— Фотографироваться будем, батюшка! — радостно сообщил Ванька. — Становитесь к нам!

Батюшка посмотрел на меня возле треноги с аппаратом, на темную палатку рядом и на ребятню с горящими глазами.

— Кхе-кхе, ну уж нет, — сказал он, поглаживая бороду. — Вы без меня вот это вот все.

— Да чего вы, батюшка, — улыбнулся я. — Для памяти же, дело хорошее.

— Память у человека в душе, Григорий, — спокойно ответил он. — А эти ваши хотографии, прости Господи, дело мутное. Не скажу, что грех, но что-то от лукавого в этом имеется.

— Батюшка, так ведь портреты же рисуют.

— Портрет пишет человек, а тут я не пойми перед чем стоять должен. Еще и не шевелиться, словно истукан какой.

Ребятня прыснула, но, уловив грозный взгляд батюшки, быстро стихла.

— Добре, — сказал я. — Тогда хоть благословите, чтобы никто не дергался.

— Это можно, — согласился он и осенил нас крестным знамением. — Только не балуйте лишку.

— Слушать сюда, казачата! — гаркнул я. — Как скажу, нужно будет замереть. Никто не чешется, не моргает нарочно, нос не ковыряет и соседа не дергает. Ежели из-за кого пластину испортим, Мария Петровна целую седмицу будет с утра до ночи заставлять буквы выводить на чистописании.

— А если нос зачешется? — спросил Осокин.

— Ежели уже чешется, говори сейчас, проще отрезать, чтобы не мешал.

Я улыбнулся, но он воспринял всерьез и обеими руками схватился за нос.

— Руки опусти, Паша, — сказал я. — Вот так и стой.

Первую пластину, конечно, испортили. Кто-то на заднем ряду не выдержал и склонился, стараясь шею к аппарату вытянуть. Зря я, видать, птичку им пообещал.

Я выдохнул, сдерживая желание выдать любопытным по подзатыльнику.

— Сейчас будет последний раз. Ежели и опять пластину испортите…

Я оглядел казачат таким взглядом, что они сразу все поняли.

— Поняли, поняли, Гриша! Будем стоять! — загалдели с разных сторон.

Во второй раз должно было выйти лучше. Солнце уже слегка клонилось, свет стал мягче, тени не такие резкие. Я снял крышку с объектива, отсчитал про себя четыре секунды и закрыл.

— Все? — шепотом спросил Карл Робертович, который все это время стоял прямо, будто на параде.

— Пока не знаю, сейчас глянем.

Дети, конечно, восприняли это по-своему. Сорвались с мест, подняли шум и понеслись по двору. Чуть палатку мне не снесли, когда я в нее заходил. Пришлось гаркнуть и после этого подглядывать уже никто не решился.

Когда на стекле начал проступать снимок, я и сам замер.

Этот миг во всем процессе мне нравился больше прочего. Сначала мутные пятна. Потом лица, стена, лавки, фигура Карла Робертовича, рядом Мария Петровна, строгая и спокойная.

И вся наша ватага казачат.

Пашка все-таки умудрился выпучить глаза, будто снова змею увидел. Ванька стоял важный, плечи расправил. У одного мелкого рот приоткрыт. Другой глядит в сторону, но терпимо. Для первого школьного снимка сойдет.

Я вынес пластину показать Штернам. Карл Робертович взял ее осторожно, двумя руками, боясь уронить.

— Удивительно, — тихо сказал он.

Мария Петровна глянула и улыбнулась.

— Они тут все как живые.

— Так они и есть живые, — сказал я. — Мы с вами одно мгновение этой жизни сейчас и поймали.

— Григорий, я бы хотел оставить этот снимок в школе, — сказал учитель.

— Для того и делал, Карл Робертович. Только аккуратно. Я потом отпечаток подготовлю побольше, а эту пластину пока берегите.

— А мне можно сделать также? — тут же спросил Осокин, вынырнув сбоку.

— Тебе? Можно, как подрастешь, сам фотографом стать можешь, коли захочешь.

— Да?..

— Да, — подтвердил Штерн. — Только для этого, Паша, учиться нужно хорошо. Математику знать и другие науки. Химию, например.

— А энто что за зверь такой? — удивленно спросил он.

Мы со Штернами переглянулись и от души рассмеялись.

***

Через несколько дней я снова зашел в школу и едва не присвистнул.

На стене, на самом видном месте, висела фотография. Выше нее только распятие и портрет государя.

Наше творение под стеклом в аккуратной рамке, отлично сработанной: углы подогнаны ровно, дерево зачищено, по краю выведен легкий незамысловатый узор.

— Это вы сами? — спросил я Карла Робертовича.

— В юности увлекался столярным делом. Отец считал, что мужчине вреда от умения руками работать не будет, — он смущенно кашлянул.

— Мудрый у вас отец.

— Он был строгий, — вздохнул учитель. — Но, пожалуй, да, мудрый.

Дети на снимке весело смотрели в кадр. Учителя тоже вышли замечательно. Вот так мы и запечатлели первых учеников в этих стенах. Ребята вырастут, разъедутся кто куда, а память останется на годы и годики.

— Хорошо вышло, Карл Робертович, — сказал я.

— Благодаря вам, Григорий.

— Да что вы, — покачал я головой. — Благодаря школе. Я только объектив вовремя снял да обратно накинул.

Штерн улыбнулся и не стал перечить, глядя на снимок.

Домой вернулся уже под вечер.

Дед, накрывшись буркой, сидел в любимом кресле и потягивал трубку под навесом возле бани. Аленка и Даша Дежнева хозяйничали в горнице у печи. Хотя Даша теперь жила в доме Сомовых, днем все равно часто крутилась у нас, помогала Алене, потому как та была в интересном положении.

Рукава у Аленки закатаны, тесто ставит, похоже. Даша рядом капусту шинкует ловко, залюбуешься.

— О, явился фотограф наш, — сказала Аленка. — Накормить тебя или ты опять где-нибудь у Штернов перехватил?

— Чаю попил, но от перекуса отказываться грех, — ответил я, снимая Папаху.

Даша