Вы пришли умереть - Байтал Джи

воспитания настоящего мужика, воина, трущобного самурая с дворовым кодексом чести. Может, потому мне никогда не было места в мире женщин. Не потому, что они глупые, а вот я-то… Не потому, что я — особенная, а они — пустые оболочки. Это всё воспитание. У меня не было никакого шанса вырасти в ладах со своей головой, со своим женским естеством. Как здесь почувствуешь себя женщиной, если ты — волк? Только томно выть на луну и остаётся.

— Так! Ужин!! Заболтала ты меня, дочка! Умеешь вот эти фокусы свои вытворять!

Старшее поколение легко отвлечь на еду, так как чем больше лишений человек претерпел на заре своей жизни, тем больше он уделяет внимание еде. Он вытащит всё содержимое холодильника на стол, лишь бы показать свой достаток и не успокоится, пока от количества съеденного у меня не сведёт желудок.

Я неспешно я встала и пошла в свою комнату за курткой, и краем уха услышала настойчивый шёпот:

— Ты слишком к ней строг. Говорить, что дочка с ума сбрендила, это же догадаться нужно…

— А что мне, может молча смотреть, как она дурью мается? Я тебе говорю: всё это от безделья. Вот жила бы с нами, и всё было бы по-другому. Какая-то ерунда в голове возникнет — пошёл, немножко в огороде поковырялся и смотри, уже ни о чём таком не думаешь. Только о том, что трава растёт, сколько её ни рви, да о том, что помидоры посадить не помешает.

— Адан, а если ребёнок у тебя не просто дурью мается? Если действительно болеет? Тут тоже прикажешь лечить трудотерапией?

— А может, и прикажу! Все эти шизики — бездельники с большой буквы Б! «Ой, у меня депрессия!», «Ой, я слышу голоса в голове, они приказывают мне не слушаться маму и не мыть жопу», «Ой, папа, а почему я вижу, как какие-то люди, только не такие как мы внешне и душевно, сгорели всей планетой в космосе!!»

— Что?

Тот же немой вопрос застыл и у меня. О каких инопланетянах говорил отец? Это я такое заявляла? Первые два тезиса ко мне относились косвенно, второй так и вовсе не моя история… надеюсь… А то было бы крайне печально знать, что именно так меня видит отец: слабовольной «психичкой».

Да, его мировосприятие душевнобольных делает его неавторитетным, ведь человек, что считает депрессию не болезнью, или высмеивает сложности с поддержанием гигиены, — редкостный уёбок, ни дня не живший в аду, в клетке собственных мыслей, что смыкает свои прутья, закручивая их плотнее день ото дня.

На губах застыла ледяная улыбка. «Значит, вот оно как, ничегошеньки он про меня не знает, не говоря о том, что допускает мысль, что я могу быть душевнобольной». Перед глазами появилась пелена, а тело пробрала мелкая противная дрожь. Я прислонилась ближе к дверному косяку, так как уровень звука снизился ещё на несколько условных единиц.

— Ну, первые две штуки — это я несерьёзно, конечно, она у меня не из этих… Но вот последнее — да, это я тебе ещё цветочки рассказал. Ягодки были, когда она писала «романы» про жизнь каких-то цифровых чудиков. Там вместо названия планеты цифры были, а сами эти чудилы были почти как люди, но чего-то там в них не хватало… А! Точно! Души!

— Тс-с! Тише!

— Блин, — сказал он и прикрыл рот руками, словно это должно было стереть из пространства предыдущие вопли. — Души у них не было. И там был паренёк, как типа главный герой. Он был с душой, весь такой крутой, всех пытался поучать. Думаю, это она так фантазировала о своей болезни, а крутой перец — это я, ну, как типа фигура или образ что ли, который всегда придёт на помощь!

— А ты приходил к ней на помощь, дорогой? Ты же сам говорил, что особенно не участвовал в воспитании Тео?

— Ну да, не участвовал, и что? Она у меня с детства была умной не по годам! И рассудительной очень. Почти никогда не ныла, ничего не просила, а пререкаться как со мной пыталась… Ух! Я, может, и хреновый папка, не спорю, но вроде как ребёнок мой меня любил и любит, а значит мог в своих детских бредовых записульках сделать из меня героя.

— Да я не спорю, конечно, могла, но что-то тут у меня не вяжется в этой истории. Просто Тео не очень-то похожа на душевнобольную.

— Да не больная она, я же говорю, просто очень, — он запнулся, пытаясь подобрать нужное слово, он хотел найти то слово, ёмкое и ясное, после которого у Эбби больше не возникнет вопросов, чтобы его экспертность была непоколебима, а отцовская проницательность не вызывала сомнений, — нежная! Ну вот она с детства была такой какой-то не от мира сего. То жукам похороны устроит и бабкам конфеты, как на поминках, раздаст, то дереву сказки сидит рассказывает… А может и чудило она, если так подумать.

— Она хорошая девочка, Адан, и мне кажется, это всё, что нужно знать. Ты и сам не самый обычный. Что же тебя, чудилой называть?

— Это с какого перепугу я чудило?

— Расскажи мне свой сегодняшний сон. Серьёзно. Вот от начала и до конца. От вчерашнего я ещё, конечно, не отошла, но давай, расскажи.

— Нормальный сон сегодня! Не начинай…

— Адан, — грозно зашипела Эбби, сверля отца взглядом.

— Ладно… Когда я родился, была весна, а может и лето, я попросту не могу это помнить. Помню своё раннее детство скорее образами, что-то мягкое, нежное, помню большие и добрые глаза, мягкое тело, которое убаюкивало меня, оберегало, тело, за которым я мог спрятаться от любых проблем. Мама. Мираж. Мираж?

Обрывки воспоминай — всё, что мне осталось, крошки, по которым я пытаюсь собрать воедино себя самого. Как меня зовут? Где я родился? У меня есть семья?

В сырой и промозглый осенний день я был на рыночной площади. Помню, как аромат сырой земли и мокрого асфальта сводили меня с ума, затуманивали разум, открывали фантазии новые горизонты. Я стоял у маленькой церкви, со мной кто-то был, кажется, кто-то моего же возраста, но точно сказать не могу. Люди шагали туда-сюда. Вереница людей. Туда-сюда. Куда они идут?

— Вот этот по чём?

— Этот? Да сколько не жалко, всё равно кормить нечем.

Меня берут на руки и внимательно смотрят в глаза. Я вырываюсь и кричу. Никто не смотрит, словно это нормально — похищать кого-то среди дня, прямиком посреди улицы. Я кричу, кричу изо всех сил, но никто, ни