"Фантастика 2026-84". Компиляция. Книги 1-21 - Агатис Интегра

Тридцать шесть.

Алиса записала новое число. Не проговорила.

Ботинки Гриши на берегу. Никто не забрал. Стоят ровно, носками к воде.

Левая

13 июля 2037

Не спал.

Левая ныла с вечера. Тупо, глубоко, от локтя до плеча. Перед дождём, всегда. Пять лет. Привык.

Лежал на спине, рука под головой, смотрел в потолок. Доски чёрные от времени, щели забиты мхом, Марка рукой, аккуратно, плотно. Молчит и делает.

Надя дышала ровно, лицом к стене. Волосы на подушке, тёмные, с проседью. Пять лет назад серого не было. Или было.

За стеной тишина. Ни ветра, ни прибоя. Лягушки у родника, далеко, тонко, две или три перекликались в темноте.

Встал. Ноги на доски, тёплые, ночные. Штаны, рубашка, сандалии у порога. Левую в карман. Вышел.

Воздух неподвижный, влажный, тёплый, и пахло морем и землёй одновременно. Звёзды бледные, размытые, небо на востоке чуть светлее.

Тропа к причалу, не к бухте, где корабль, а дальше, к камню, где шлюпка. Камни мокрые от росы, каждый шаг оставлял тёмный след на светлом налёте. Трава по краям жёсткая, длинная, задевала щиколотки.

Лягушки замолкли. Подождал. Начали.

Шлюпка на камне, нос в песке, корма на воде. Верёвка на тумбе, узел Руслана, морской, тугой. Ковырял пальцами, зубами помог. Поддался.

Столкнул, днище прошуршало по гальке, плеск. Сел. Вёсла тяжёлые, дерево мокрое от росы, скользкое. Одно убрал, не нужно. Гребок, разворот корпусом, ещё гребок. Шлюпку тянуло вправо, выравнивал каждый второй, привык.

Бухта тёмная, вода чёрная, гладкая. Шлюпка оставляла борозду, которая расходилась медленно и закрывалась за кормой, будто воду зашивали. Корабль впереди, тёмный на фоне неба. Генератор гудел тихо, через воду, ровно, как шум в ушах.

Подошёл к борту. Трап верёвочный, Руслана. Привязал шлюпку. Полез, ноги на перекладинах. Перекладины мокрые, верёвка тёрлась о борт, и корпус вибрировал под ладонью, живой, тёплый.

На палубе никого. Раннее утро, мужики спят на берегу. Пахло маслом, металлом и чем-то кислым, яблочным. Стаканы на бочке, три, перевёрнутые. Бухта обрезков у кнехта, вчерашние. Тряпка на леере, забыли.

Один на пустом корабле.

Первый раз один.

***

Рубка наверху.

Три пролёта по железному трапу, ступени гулкие под сандалиями, и надстройка отвечала эхом, пустая, тёмная, с запахом нагретого металла и старой краски.

Дверь в рубку тяжёлая, железная. Открыл. Скрипнула.

Штурвал.

Большой, тяжёлый, спицы отполированы чужими ладонями до блеска. Компас над штурвалом, стрелка замерла, стекло целое. Карта на стене: Японское море, южное побережье Приморья, линия курса карандашом от Ниигаты к серым зубам. Прямая.

Окна мутные от соли, бурые разводы по стеклу, но видно: бухта внизу, серые зубы по бокам, и за ними открытое море, серое, предрассветное, без конца.

Положил левую на спицу.

Пальцы легли не до конца. Указательный и средний обхватили, безымянный и мизинец скользнули мимо, повисли. Сорок процентов.

Металл холодный. И через металл вибрация, мелкая, ровная, от генератора внизу, через корпус, через палубу, через штурвальную колонку, в рукоятку. В ладонь. В запястье. В предплечье. В плечо. Левая перестала ныть, медленно, как отпускает судорога, и осталось только гудение, ровное, тёплое.

Боль тише. Впервые за недели.

Вибрация глушит нерв? Металл, правильная температура?

Антон стоял. Смотрел.

Горизонт. За серыми зубами море до края. Пять лет он видел его только с берега, и с берега горизонт был плоский, далёкий, чужой, линия, за которой ничего. Из рубки другой. Ближе, достижимый. Не линия, направление.

Считал, привычно, как дышал.

Топливо, баки чуть больше половины. Данные Руслана, проверил сам третьего дня, когда мужики обедали наверху и рубка была пустая. Щупом в бак. Карандашом на стенке. Цифры сошлись. Семьсот, восемьсот миль. Курс юго-восток, до Ниигаты шестьсот-семьсот по маршруту. Впритык. Без штормов в обрез. Рис, медикаменты, семена, на полгода для пятидесяти. Двигатель работает. Японец знал своё дело.

Левая на штурвале. Правая свободна.

Впервые за пять лет обе руки знали, зачем.

***

Десять лет назад.

Ночь, минус пятьдесят. Ветер с моря, низовой, режущий. Снег не падал, летел горизонтально, белый, сплошной. Фонарик высвечивал стену из снежной пыли в метре от лица.

Надя рядом, трое детей за спиной. Алиса, тринадцать, серьёзная, молчаливая. Марк, шесть, солдатик в кулаке, не плакал ни разу за сорок километров. Катя, пять, чужая, ничья, не оставлять.

Сорок километров по льду. Знал куда. Знал зачем. Обе руки работали, обе ноги, всё тело было инструментом для одной задачи. Довести.

Довёл.

Через годы потерял руку. Потерял Катю. Направление ушло последним, уже на острове.

Пять лет на острове, и каждый день одно и то же, и каждый день левая слушается чуть хуже, чем вчера. Инженер без компьютера. Чинит ручки вёдер. Собирает капканы для крабов. Точит ножи, зажимает коленом. Советует Алисе. Алиса не спрашивает давно, двадцать три года, лидер, его дочь.

Левая, сорок процентов, было больше, с каждым годом меньше. Нерв умирает медленно, без рентгена, без хирурга, без физиотерапии, и по утрам кисть не разгибается сама. Пальцы слушаются хуже. Разминаешь правой, по одному, как ключи на связке, каждое утро одни и те же ключи.

На корабле медикаменты. Обезболивающие в блистерах, надписи японские, цифры понятные. Шины, бинты, ножницы хирургические, видел в ящике, подержал. Лезвия тусклые, но целые.

Вибрация в ладони. Боль далеко, за плечом, как шум прибоя, привык, не слышишь.

***

Руслан прав.

Не в том, как живёт. Не в том, как бьёт. Но здесь, потолок.

Тридцать шесть человек. Рыба, родник, помидоры. Через два-три поколения генетический тупик, минимальная жизнеспособная популяция пятьсот, учебник, первый курс, а их тридцать шесть. Через четыре — конец.

Считал, не говорил Алисе.

Зачем? Она считает другое. Тридцать шесть, родник, рыба. Сегодня. Ваня кашляет, чабрец. Сети рваные, починить. Руслан пьёт, терпеть. Алиса считает дни, каждый день обходит остров, и этого ей хватает.

Антон считает: через двадцать лет.

Горизонт за серыми зубами не Руслана. Для всех. Для Вани, который кашляет и которому нужны антибиотики, а не чабрец. Для Серёжи, который рисует маяки палкой на песке и никогда не видел настоящего. Для детей, которые не видели маяка ни разу, но знают слово lighthouse.

Скажет ли Алисе? Не сейчас. Когда будет повод.

Убрал левую со штурвала.

Боль вернулась сразу, тупая, глубокая, от локтя до плеча. Металл остыл. Или горизонт закрылся, стал линией, далёкой, плоской.

Спустился по