Арморн — Сталь вместо заклинаний - Филин Глитч

Грейв принял меня в большой палатке, где на разложенном столе лежала та же карта, что у короля, только грязнее и в пометках. Он был высок, сух, с прямой спиной, какую держат всю жизнь нарочно, и с лицом человека, который уже всё про меня решил.

— Барон Валье, — сказал он, не предлагая сесть. — Оружейник короля. Я читал вашу бумагу. Десять страниц про то, как крестьянин стреляет в мага. — Он положил ладонь на карту. — Я дам вам говорить, барон. Один раз. Потом вы будете слушать. Так у нас и пойдёт, если пойдёт.

— Согласен, — сказал я.

Это его сбило с шага. Он ждал, что я начну торговаться о старшинстве, как торгуются бароны, дорвавшиеся до короны.

— У вас тридцать тысяч пеших и конных, — сказал я. — У Тарена двадцать с лишним, и у Тарена больше боевых магов. Вы выйдете к броду по своей науке: пехота держит, конница бьёт во фланг, маги Тарена против ваших магов. Маршал, вы знаете лучше меня, чем кончится размен магами, если их у вас меньше.

Грейв не ответил. Он знал.

— Я не предлагаю вам выкинуть вашу науку, — сказал я. — Я предлагаю добавить к ней то, чего у Тарена нет. Линию стрелков, которая бьёт мага раньше, чем маг ставит щит. Двести шагов. На двухстах маг не закрывается, а ваш стрелок попадает. Поставьте такую линию там, где Тарен бросает магов вперёд, и его маги перестанут решать бой. Тогда у вас остаётся размен пехоты и конницы.

— Слова, — сказал Грейв. — На бумаге всё стреляет. Я видел сто чудо-оружий за сорок лет. Самострел, что пробивает доспех, дрянь, что горит на воде, трубу, что рвётся на третьем выстреле. Все они стреляли на бумаге и в поле перед королём. А потом шёл дождь, или враг шёл ночью, или порох мок, и чудо-оружие лежало в обозе, а воевали мечом и копьём, как деды. — Он наклонился над картой. — Вы хотите, чтобы я перестроил армию под вашу линию за зиму. А если ваша линия не выдержит первого настоящего дня, я останусь перед двадцатью тысячами с разобранной армией. Вот чего я боюсь, барон. Не вас. Цены вашей ошибки.

Это было честно, и это было верно, и я не стал делать вид, что это не так.

— Тогда не верьте мне, — сказал я. — Поверьте полю. Дайте мне завтра утром триста шагов чистого поля, мишени и одного вашего боевого мага, который не побоится. Я покажу. Если покажу плохо — вы правы, и я уйду строить оружие в обоз, а воевать будете вы по-своему. Если покажу хорошо — вы дадите мне три полка, чтобы я успел сделать из них линию до того, как сойдёт брод.

Грейв смотрел на меня долго.

— Мага я вам дам, — сказал он. — Гильдейского. Магистр Крейн прислала своего, для надзора. Пусть надзирает с поля. — Он выпрямился. — Завтра на рассвете. И, барон. Если ваш человек промахнётся при моих сотниках, я не дам вам второго раза.

Мага звали Сольд, и он был не такой, как маги, которых я знал. Молодой, жилистый, с обветренным солдатским лицом, без той гладкой спеси, что я видел у Роста или у людей Дайна. Крейн прислала его не зря: он был маг, который сначала был солдатом, а потом уже магом, и потому ему было важнее, что правда, чем что приятно Гильдии.

На рассвете поле взялось инеем, и трава хрустела под ногами. Сотники Грейва стояли тёмной группой у его палатки, кутаясь в плащи, и ждали, когда чужак опозорится на холоде. Я отмерил двести шагов и поставил у дальнего края щит из досок в рост человека, а перед щитом воткнул шест с тряпкой, чтобы видно было ветер.

— Сольд, — сказал я. — Встаньте у щита. Не за ним, рядом. Поднимите заслон, как подняли бы против стрелы или пули, как только почуете, что в вас целят. Я не дам стрелять в вас. Будем стрелять в щит рядом. Ваше дело — честно сказать, успели вы закрыться или нет.

— А если ваш стрелок дрогнет рукой? — спросил Сольд без страха, по-деловому.

— Стрелок не дрогнет, — сказал Раст. Это были первые слова, которые он сказал за всё утро.

Сольд встал у щита, на двухстах шагах от нас, маленький на сером поле. Раст лёг, устроил кремнёвый ствол на сошке, не торопясь, как не торопился никогда. Я смотрел на Сольда и видел, как он напрягся, ловя угрозу даром, как ловят её все боевые маги: не глазом, а нутром.

Раст выстрелил.

Доска щита рядом с головой Сольда брызнула щепой. Сольд стоял, не успев поднять рук.

— Ещё, — сказал я. — Сольд, теперь ждите. Знайте, что будут стрелять. Закрывайтесь заранее.

Раст перезарядил, не спеша. Выстрелил снова. Щит дёрнулся, в досках появилась вторая дыра, на ладонь от первой.

— Закрылись? — спросил я.

Сольд опустил руки. Он был бледен, не от страха — от понимания.

— Я почуял выстрел, — сказал он громко, чтобы слышали сотники. — Поздно. На двухстах шагах я чую, что в меня целят, за миг до выстрела, не раньше. Заслон я держу уверенно с пятидесяти. На двухстах — нет. Я не успеваю. Если бы стреляли в меня, я был бы мёртв оба раза.

Сотники молчали. Грейв стоял впереди них, прямой, и я не видел его лица.

— Теперь скорость, — сказал я. — Раст, капсюльный. По щиту, сколько успеешь, пока я считаю до десяти.

Раст сменил ствол на капсюльный, и дальше пошло то, ради чего я три года делал порох из дерьма. Кремнёвый бьёт раз, потом долгая возня с полкой, с кресалом, с задержкой. Капсюльный бьёт, и стрелок надевает новый колпачок, и бьёт снова, без полки, без кресала, без задержки. Раст за мой счёт до десяти положил в щит четыре пули. Кремнёвый дал бы одну, может, две.

— А теперь представьте, — сказал я, поворачиваясь к сотникам, — что таких не один Раст, а триста в линию. И что на них с пятисот шагов идёт маг, и думает, что на пятидесяти он хозяин. Он не дойдёт до пятидесяти. Он умрёт на двухстах, и не от чуда, а от обычной пули обычного человека, которого я выучил за две недели.

Грейв подошёл к щиту сам. Тронул пальцем дыры, обошёл, посмотрел на двести шагов поля, отделявшие щит от того места, где лежал Раст. Вернулся медленно.

— Хорошо, — сказал он, и слово далось ему тяжело. — Стреляет ваша линия хорошо. Я видел. — Он остановился передо мной. — А