Арморн — Сталь вместо заклинаний - Филин Глитч

теперь я скажу вам, чего вы не показали, потому что показать это нельзя на тихом поле на рассвете. Тарен не дураки тоже. Он не пошлёт магов стоять под вашими пулями на двухстах шагах, как этот ваш Сольд. Он придёт ночью. Он придёт в туман, в дождь, в метель, когда ваш порох мокнет, а ваши двести шагов не видно. Он бросит пехоту валом, чтобы ваша линия не успела перезарядить, сколько бы у неё ни было колпачков. Он пустит сапёров рыть к вам под землёй. Маг, который знает, что на двухстах он мёртв, будет искать, как пройти эти двести так, чтобы вы его не достали. И найдёт. Они всегда находят.

— Я знаю, — сказал я. И я правда знал, потому что Рост нашёл. Рост увёл бой в овраг, где двести шагов не работали, и едва не взял меня ножом в тумане. — Поэтому я не прошу выкинуть вашу армию и поставить вместо неё мою линию. Я прошу соединить. Моя линия держит магов на дистанции. Ваша пехота держит вал. Ваша конница ловит тех, кто прорвался. Пушки бьют по массе и по сапёрам. Поодиночке нас сломают. Вместе — нет.

Грейв смотрел на меня, и я видел, как в нём что-то сдвинулось. Не доверие. До доверия нам было идти всю зиму. Но он перестал считать меня бароном с игрушкой и начал считать оружием, которое надо понять, прежде чем пустить в дело.

— Три полка, — сказал он. — Я дам вам три полка на пробу. Не лучших. Те, что мне не жалко, если ваша линия окажется дрянью. Вейн будет при вас от меня, он, видно, вас понимает, вот пусть и переводит ваши двести шагов на язык, который мои сотники не выкинут на второй день. Учите. Снабжайте. Но командую в поле я, барон. Вы даёте оружие и науку, как им драться. Решаю, где и когда драться, я. Если перепутаем — проиграем оба.

— Согласен, — сказал я во второй раз за день.

Грейв повернулся уходить, потом остановился.

— Ваш стрелок, — сказал он, кивнув на Раста, который уже разрядил оружие и сидел на корточках, протирая замок. — Где вы такого взяли?

— Солдат, крестьянин, взятый от сохи, — сказал я. — У него был верный глаз.

— От сохи, — повторил Грейв. — И он убил мага. Сам мне расскажет?

— Он не любит рассказывать, — сказал я. — Он лучше покажет.

Грейв хмыкнул, и в этом звуке впервые не было пренебрежения. Он ушёл к своим сотникам, и я слышал, как он начал говорить с ними, низко, и сотники слушали иначе, чем час назад.

Вейн подошёл ко мне, когда поле опустело.

— Это больше, чем я ждал, — сказал он тихо. — Грейв не даёт три полка тому, кого не уважает, даже худшие три. Вы его не переубедили, барон. Не обольщайтесь. Но вы его заставили считать вас всерьёз. С этим можно работать.

Я смотрел вслед маршалу и думал о его словах про туман, дождь и вал. Он был прав во всём. Тарен придёт не на тихое поле на рассвете. Он придёт туда, где мои двести шагов не работают, и будет искать эту дыру так же упрямо, как искал её Рост. И мне предстояло за одну зиму сделать линию, которая держит не только ясный день, но и ночь, и туман, и вал. А я ещё не знал как.

— Раст, — позвал я. — Завтра начинаем. Три полка. Будешь учить не троих, а три сотни зараз.

Раст поднялся, сунул замок за пазуху.

— Троих учить долго, — сказал он. — Три сотни — ещё дольше. Но если корона торопится, пусть даёт ещё рук. Одному мне не успеть.

Он был прав, как был прав Гесс, как был прав Грейв. Всем им за этот день не хватало рук, времени и веры друг в друга, и всё это мне предстояло им дать раньше, чем сойдёт брод.

Глава 4

Бумага и кровь

Дайн ударил по мне там, где я был слабее всего: на бумаге.

Меня вызвали в гильдейский дом на третьей неделе столичной жизни, к Совету магов, выслушать комиссию. Я пришёл с Ренардом, который согласился стоять рядом, и с Крисом, который остался во дворе, потому что в зал Совета его бы не пустили, а Крису в зале быть и не нужно было. Ему нужно было то, что во дворе.

Зал Совета был холодный, каменный, с длинным столом, за которым сидели двенадцать. Шесть по правую руку от пустого кресла председателя, шесть по левую. Кресло Роста стояло пустым и задёрнутым, и его не убрали, и я понял, что не убрали нарочно: пустое кресло убитого члена Совета работало на Дайна лучше живого Роста.

Дайн говорил негромко. Он всегда говорил негромко, и в этом была его сила: чтобы расслышать, к нему наклонялись, и наклонившись, уже немного соглашались.

— Никто здесь не спорит, что барону Валье корона дала большое дело, — говорил он, не глядя на меня, обращаясь к столу. — И никто не спорит, что война с Тареном требует оружия. Я не против оружия, магистры. Я против бесконтрольности. Посмотрите, что мы имеем. Эфирит, стратегический ресурс Гильдии, тысячу лет под нашим надзором, теперь отпускается одному барону по военной лицензии, мимо нас, без счёта и без проверки, на что он идёт. Новое оружие, которого мы не понимаем и не контролируем, делается в баронской мастерской. Стандарт оружия, которым учат стрелять в магов, гуляет по гарнизонам. — Он сделал короткую остановку, ровно такую, чтобы стол подождал. — И всё это — уже не тайна. В Каррене льют копии. На западе ходят трубы. Технология утекла, магистры. Раз она утекла, она больше не принадлежит одному человеку. Она принадлежит всем, а значит, должна быть под общим надзором. Под надзором Гильдии. Я предлагаю комиссию, которая возьмёт эфирит, оружие и стандарт под совместный контроль на время войны. Не отнять у короны. Разделить ответственность.

Это было хорошо составлено. Это звучало как осторожность, а не как захват, и половина стола кивала, потому что половине стола было удобно кивать.

Крейн ответила не сразу. Она дала кивкам отзвучать.

— Магистр Дайн боится утечки, — сказала она. — Я тоже боюсь утечки. Давайте посмотрим, откуда она может произойти. — Она положила на стол лист, и я узнал свою руку: это была сводка, которую я передал ей утром, выжимка из всего, что Крис и Олс собрали за прошлый год. — Карренские трубы. Кто их льёт? Беглый мастер Гальт. Кто его нанял