Арморн — Сталь вместо заклинаний - Филин Глитч

День был пасмурным, но без осадков. После недавней оттепели земля размокла, а в тени у оград ещё лежали полосы серого снега. Коля шёл впереди и всё время придерживал повреждённую руку. Перевязь он уже снял, однако плечо не поднималось полностью.

Моя могила находилась у дальней дорожки. На камне стояло знакомое имя, под ним две даты. С фотографии смотрел мужчина сорока пяти лет с усталым лицом и коротко остриженными волосами. Снимок взяли из пропуска. Я помнил день, когда его делали: фотограф трижды просил не щуриться, а лампа била прямо в глаза.

Коля остановился в двух шагах.

— Я могу подождать у дороги.

— Останься.

На плите лежали засохшие цветы. Я убрал с фотографии мокрый лист. Камень был шершавым и холодным. Мне не требовался дар, чтобы это понять.

— Вас в закрытом гробу хоронили, — сказал Коля. — От института пришли почти все.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Что пришли.

Он опустил голову.

— Меня там не должно было быть. У заряда.

— Не должно.

— Если бы я сразу увидел индикатор...

— Ты не увидел. Я увидел.

— Вы из-за меня туда побежали.

— Да.

Коля ждал продолжения. Я провёл пальцем по выбитой фамилии.

— Я жалею, что допустил испытание с неисправным пультом. Но о том, что вытолкнул тебя за бетонный блок, не жалею. В те три секунды это было единственное правильное решение.

Он выдохнул через нос и отвернулся к дорожке.

Мы постояли ещё немного. Я не прощался с человеком на фотографии. Он никуда не уходил отдельно от меня. Его колено болело по утрам, он ругал Колю за разъём, знал устройство пульта и однажды побежал быстрее, чем позволяли лёгкие. Всё это осталось со мной. Так же, как двор Валье, запах угля и голос Бурта.

— Пойдём, — сказал я.

— Куда?

— В мастерскую. У нас прижим заедает после третьего цикла.

— Сегодня выходной.

— Поэтому никто не будет мешать.

Коля впервые за весь день улыбнулся.

В мастерской пахло эмульсией, железной стружкой и краской. За окнами темнело. Я включил два ряда ламп, открыл шкаф с инструментом и достал журнал стенда. Коля поставил чайник на крайний стол.

Прижим действительно заедал. После третьего цикла направляющую уводило в сторону, и ползун тёрся о левую щёку. Мастер дневной смены подложил тонкую прокладку. На один запуск её хватило.

— Можно подточить щёку, — сказал Коля.

— Можно. Тогда следующий прижим сделают по той же неверной мере.

Я снял ползун, очистил направляющую и проверил её микрометром в трёх местах. Отклонение начиналось у второго крепёжного отверстия. Разница была небольшой, но под нагрузкой направляющая нагревалась и расширялась. Зазор между ней и ползуном исчезал, поэтому ползун тёрся о левую щёку и заедал.

Коля принёс ведомость партии. На складе лежало ещё пять таких направляющих.

— Все возвращать?

— Сначала проверить все пять. Если размер повторяется, возвращать партию и шаблон.

— Начальник будет ругаться.

— Утром. Сейчас его нет.

Мы проверили детали. Четыре имели то же отклонение, пятая оказалась годной. Я отметил номера мелом и положил брак отдельно. Коля заполнил возвратный лист, оставив пустой графу причины.

— Что писать?

— После второго крепёжного отверстия направляющая на четыре сотых миллиметра толще, чем указано в чертеже. Проверьте шаблон, по которому обрабатывали эту партию.

Коля перенёс формулировку в возвратный лист. Пока я устанавливал годную направляющую на стенд, он открыл нижний ящик и достал футляр с меркой Бурта.

— В институте её измерили и сфотографировали со всех сторон, — сказал он. — Если она потеряется, по этим данным можно сделать точную копию.

— Чертёж с размерами сохранить надо. Саму копию пока делать незачем.

— Почему?

Я открыл футляр. Стальная пластина лежала на промасленной ткани, медная риска темнела возле третьего деления.

— Две мерки могут немного различаться. Если пользоваться обеими, у мастерской появятся два исходных размера. Все копии должны сверяться с одним оригиналом, а он у нас есть.

Именно это имел в виду Бурт, когда отказался делать вторую мерку. Для него речь шла о точности работы. На Земле я услышал в его словах ещё один смысл. По документам Виктор Громов погиб, а внешне я стал другим человеком. Но память и прожитая жизнь остались со мной. Прежнее тело не требовалось, чтобы оставаться собой.

Коля кивнул и убрал футляр обратно в ящик.

Я закрыл футляр и убрал его обратно. Для направляющих у нас был микрометр, утверждённый шаблон и ведомость допуска. Чужая мерка не должна была становиться вторым земным эталоном. Она уже выполнила свою работу и пересекла расстояние, которое ни один прибор здесь не мог измерить.

Чайник отключился. Коля разлил воду по кружкам, пока я возвращал годную направляющую на стенд. Ползун прошёл полный ход без скрежета. Мы повторили цикл. Потом ещё раз, уже под нагрузкой.

Я записал температуру, число ходов и результат. Возвратный лист положил рядом, чтобы утром мастер не успел отправить остальные детали в сборку.

На первой странице нового журнала оставалась незаполненная строка. Я поставил дату, номер стенда и открыл графу «ответственный».

Рядом лежала закрытая коробка с меркой Бурта. Я взял перо и написал: Виктор Андреевич Громов.

Конец.