Арморн — Сталь вместо заклинаний - Филин Глитч

— Он был не треснувший.

— Защёлка не держала. Я помню.

Коля покосился на следователя.

— Об этом я никому не говорил. В журнал не заносили. Виктор Андреевич заставил меня заменить разъём, а старый выбросил при мне.

— Кто ещё мог знать?

— Никто.

— Вы уверены?

— Да.

Мужчина из безопасности спросил меня о последовательности подготовки смеси. Я ответил. Потом он изменил одно значение и попросил повторить. Я указал ошибку. Начальник испытаний задал вопрос о старом стенде, снятом с работы два года назад. Я назвал причину, номер лопнувшего крепления и фамилию мастера, который пытался заварить трещину вместо замены.

Вопросы продолжались больше часа. Некоторые ответы лежали в документах. Некоторые знали живые люди. Ни один не мог объяснить мои руки, лицо и возраст.

Следователь перечитала запись.

— У нас есть человек, обладающий закрытыми сведениями и личными воспоминаниями погибшего Громова. У нас нет подтверждения, что вы являетесь им.

— Так и пишите.

— Уже написала.

Коля подался вперёд.

— Я не знаю, как это произошло. Но это Виктор Андреевич.

— Это ваше мнение, — сказала следователь.

— Это моё показание.

Она добавила строку в протокол и дала ему подписать.

Мерку принесли после обеда. Прозрачный пакет был запечатан новой полоской бумаги. Рядом лежало заключение: сталь, медь, следы угля и масла, фабричной маркировки нет. К аварийному оборудованию полигона предмет не относился.

— Объясните назначение, — сказала следователь.

— Это контрольная мерка.

— Похожая на линейку?

— Только внешне.

Она положила пакет на белую простыню. Через прозрачную плёнку были видны насечки и тонкая медная линия.

— Бурт сделал её, когда мы подбирали глубину паза в стальной заготовке. Перед укладкой меди мерку прикладывали к краю. Если глубина доходила до этой риски, переходный слой ложился на нужное место.

— Переход между чем и чем?

— Между сталью и эфиритом.

— Что такое эфирит?

— Минерал, который взаимодействует с даром.

— С каким даром?

Я посмотрел на свои пальцы.

— Здесь его нет.

Следователь не стала спорить. Она отметила ответ и спросила, почему риска сделана из меди.

— Краска быстро стёрлась бы, а обычную царапину забили бы нагар и масло. Поэтому Бурт впаял в мерку тонкую медную полоску. После работы мерку очищали, и контрольная отметка снова была хорошо видна.

Коля рассматривал пакет с другой стороны.

— Одна мерка на всю мастерскую?

— Сначала одна. Потом размер перенесли в прижимы, калибры и рабочую книгу. Для каждой операции сделали свой шаблон. Эта пластина перестала быть единственным эталоном.

— Тогда зачем вы её взяли?

— Бурт отдал.

Я вспомнил кладовую, винты на башмаках и его руки, чёрные под ногтями. Он спросил, возьму ли я мерку. Потом сказал, что второй делать не станет.

— Почему? — спросил Коля.

— Потому что одна уже есть.

Следователь подняла глаза от протокола.

— Это не объяснение.

— Для мастера объяснение. Две мерки, сделанные вручную, могут немного различаться. Тогда одна мастерская получит две правильные глубины. Мы уже платили за такую ошибку: детали, изготовленные по двум копиям одного размера, перестали подходить друг к другу.

— Но вы унесли исходную мерку.

— К тому времени производство от неё не зависело. Бурт перенёс размер в оснастку и записал каждую операцию. Мерка выполнила работу.

Следователь записала и закрыла папку.

Бурт, скорее всего, говорил только о железе. Он почти всегда говорил только о железе. Но здесь его слова стали шире. Не нужно делать замену тому, что существует. Нужно признать исходное и точно передать дальше всё, что должно работать без него.

Я не стал объяснять это людям у койки. Для протокола хватало стали, меди и глубины паза.

Мерку унесли обратно. Коля проводил пакет глазами.

— Вернут?

— Когда закончат проверку.

— А если не вернут?

— Размер я помню.

Он хотел ответить, но передумал.

В больнице я провёл двенадцать дней. Первые три спал дольше, чем бодрствовал. Переход не оставил переломов, но забрал силы. Ладонь заживала быстрее, чем ожидал врач. Ожог сохранился. На рентгеновских снимках не нашлось старых травм, которые должны были остаться у Виктора Громова.

Следователь приходила ещё четырежды. Один раз с психиатром, два раза с людьми из института, последний раз одна. Она не пыталась заставить меня отказаться от своих слов. Ей требовалось понять, можно ли оставить меня без охраны.

— Сбежать хотите? — спросила она.

— Куда?

— Вы лучше меня знаете.

— Вернуться в Валье я не могу. Переход сработал один раз, а здесь нет ни рамы, ни эфирита. Бежать мне некуда.

Она записала и это.

После выписки Коля снял мне комнату возле трамвайного депо. Принёс одежду, старый электрический чайник и две кружки.

— Скажи, сколько я тебе должен.

— Нисколько.

— Коля.

— Вы спасли мне жизнь, Виктор Андреевич. Дайте теперь мне помочь вам.

Восемь месяцев ушли на то, чтобы государство перестало называть меня неизвестным хотя бы в каждом втором документе.

Три медицинские комиссии согласились, что моему телу чуть больше двадцати лет и оно не принадлежит погибшему Громову. Две проверки подтвердили, что я знаю его работу, подпись, привычки и людей. Ни одна комиссия не написала в заключении про другой мир. Следователь выбрала осторожную формулировку: происхождение сведений не установлено.

Суд не воскресил Виктора Громова. Он установил, что живой человек без найденной прежней записи вправе пользоваться именем, которым представился, пока не доказано преступление. Дату рождения поставили по медицинской оценке. Временное удостоверение не связывало меня юридически с погибшим инженером. Имя совпадало. Остальное пришлось начинать заново.

Доступ к полигону мне не вернули. В институт тоже не взяли. Начальник испытаний дважды беседовал со мной, а затем сказал, что человек с неподтверждённым прошлым не может работать с закрытыми материалами.

— Правильно, — ответил я.

Он ожидал спора и растерялся.

Работу нашёл Коля. При заводе была небольшая испытательная мастерская, где собирали стенды для проверки насосов и запорной арматуры. Им требовался слесарь, умеющий читать чертежи и не закрывающий глаза на брак. Диплома у меня не было. Начальник мастерской дал разобранный прижим и попросил собрать. Я вернул ему две шайбы и винт.

— Лишние? — спросил он.

— Чужие. Шайбы от другого размера, винт с сорванной первой ниткой.

На следующий день меня приняли на испытательный срок.

Мерку Бурта вернули ещё через месяц. Я расписался в получении пакета, снял бумажную полоску и впервые на Земле взял пластину голой рукой. Сталь была холодной. Медная риска царапала подушечку большого пальца. Никакого отклика.

Я завернул мерку в чистую промасленную ткань и сделал для неё простой деревянный футляр. Не выставил на стену и не положил под стекло. Она хранилась в ящике с точными инструментами, отдельно от напильников и молотков.

В тот же