Арморн — Сталь вместо заклинаний - Филин Глитч

— Виктор Андреевич Громов, — сказал я.

— Год рождения?

Я назвал год. Женщина посмотрела на моё лицо и задержала перо.

— Запишите со слов, — сказал Коля. — Дальше разберёмся.

Она подняла брови, но записала.

Коля придвинул стул ближе. Когда врач разрезал мокрый рукав и начал мерить давление, он не ушёл.

Конец четвёртого тома

Эпилог

Имя в журнале

Врач измерил мне давление дважды. После первого раза он постучал пальцем по прибору, проверил трубку и затянул манжету сильнее.

— Лежать можете?

— Уже лежу.

— Значит, ещё полежите.

Он накинул мне на плечи серое одеяло и велел охраннику снять наручники. Следователь не согласилась. Они спорили у двери фургона, пока Коля подал здоровой рукой стакан воды и смотрел, как тот дрожит у меня в пальцах.

В конце концов наручники сняли. Охранник остался рядом.

— В больницу, — сказал врач. — Переохлаждение, истощение, ожог кисти. И мне не нравится пульс.

— Я поеду с ним, — сказал Коля.

— Вас кто выпустил из палаты?

— Я расписался.

— Обратно распишетесь.

Коля поехал следом в служебной машине. Меня уложили на узкую койку в санитарном фургоне, укрыли вторым одеялом и закрепили ремнём. Ремень пах мылом и старой резиной. За стенкой работал двигатель. Колёса попадали в выбоины, и каждый толчок отзывался в рёбрах.

Я закрыл глаза. Вместо двора Валье видел мокрый бетон. Вместо мехов слышал мотор. Организм пытался решить, от чего ему дрожать: от холода, усталости или того, что знакомые звуки снова стали настоящими.

В приёмном покое у меня забрали одежду. Куртку, рубаху и сапоги сложили в отдельные мешки. Женщина в белом халате долго рассматривала ручные швы на рубахе, потом написала что-то на бирке.

— Фамилия?

— Громов.

Она посмотрела на лист, который передал врач с полигона.

— Здесь написано: личность не установлена.

— Имя я назвал.

— Запишу со слов.

Она спросила дату рождения. Я ответил. Перо остановилось.

— Сколько вам лет?

— Сорок пять было.

— Было?

— До аварии.

Женщина отложила перо и позвала дежурного врача.

Меня взвесили, осмотрели, перевязали ладонь. Врач ощупал затылок, плечи, живот и велел согнуть ноги. Я поднял правую, потом левую. Колени двигались свободно.

— Болит?

— Нет.

Я снова согнул и выпрямил обе ноги. Колено не болело. В прежнем теле я вставал с кровати осторожно, сначала перенося вес на здоровую ногу. В теле Арморна эта привычка постепенно исчезла. Лишь теперь, на земной больничной койке, я вспомнил о ней и понял, что старая травма осталась вместе с моим прежним телом.

— Что-то не так? — спросил врач.

— Раньше болело колено.

— Следов старой травмы нет.

— Я знаю.

Он посмотрел на меня внимательнее, но продолжил осмотр.

На стене висел календарь. Я прочёл число, месяц и год. Потом попросил врача назвать дату вслух.

— Вы её видите.

— Назовите.

Он назвал.

Четыре дня. От вспышки на полигоне до моего возвращения прошло четверо суток. Я успел прожить другую жизнь, принять баронство, построить оружейный двор, похоронить людей и оставить Валье без себя. Здесь не закончилась даже рабочая неделя.

— Потеря памяти? — спросил врач.

— Нет. Наоборот.

Мне дали больничную рубаху и отвели в палату с одним окном. У двери сидел охранник. Коля добился, чтобы его пустили на пять минут, но задержался на двадцать.

— Они вызвали начальника испытаний, — сказал он. — И кого-то из безопасности.

— Правильно.

— Вы так говорите, как раньше.

— Я и раньше говорил правильно.

Коля дёрнул уголком рта. Тут же поморщился и поправил перевязь.

— Рука?

— Ушиб и трещина. Заживёт. Лицо осколком задело.

— Остальные?

— На площадке больше никого не было. Вы нас выгнали за ограждение перед пуском. Потом вернулись к мишени.

Он запнулся на последнем слове.

— Моё тело нашли?

— Нашли то, что осталось.

Я кивнул. Спрашивать дальше не требовалось.

Коля долго всматривался в моё лицо, но знакомых черт найти не мог. На Землю я вернулся в теле Арморна, и теперь он видел перед собой молодого человека, которого прежде никогда не встречал. Узнать Виктора Коля мог только по голосу, словам и общим воспоминаниям.

— Поспите, — сказал Коля. — Утром снова начнут спрашивать.

Он оказался прав.

Следователь пришла после обхода. На этот раз она произнесла фамилию медленно. Я запомнил, но в мыслях продолжал называть её следователем. С ней вошли начальник испытаний и мужчина из службы безопасности. Коля сел у окна. Ему разрешили присутствовать при разговоре, запретив отвечать за меня.

На стол положили чистую бумагу, мою фотографию, снятую ночью, и карточку с отпечатками.

— Начнём сначала, — сказала следователь. — Назовите себя.

— Виктор Андреевич Громов.

— Громов Виктор Андреевич погиб четыре дня назад на полигоне. Его личность подтверждена.

— Я знаю.

— Ваши отпечатки не совпадают с его служебной карточкой.

— Они и не должны совпадать.

— Почему?

— Потому что тело другое.

Начальник испытаний отвёл глаза. Мужчина из безопасности ничего не записывал.

Следователь спросила, где я находился последние четыре дня. Я ответил, что для меня прошло несколько лет. Назвал Аркен, Валье, Олафа и Бурта. Не стал перечислять войны, суды и мёртвых. Для первого протокола хватало того, что я утверждал невозможное.

— Каким образом вы оказались на закрытой площадке?

— Через раму.

— Какую?

— Стальную. С медными переходами и материалом, которого здесь нет.

— Кто её построил?

— Бурт и Зир. Проверяла Крейн.

Следователь записала имена по буквам.

— Где они находятся?

— По другую сторону.

— Сторону чего?

— Не знаю.

Это был честный ответ. Он ей не понравился.

Мужчина из безопасности положил на стол чёрную тетрадь. Я узнал потёртый угол обложки. Тетрадь лежала у меня в нижнем ящике рабочего стола до испытания.

— Ваша? — спросил он.

— Была моей.

— Что внутри?

— Расчёты задержки, схема кабельной линии и замечания по пульту. На последней странице карандашом нарисован четвёртый контакт реле. Внизу написано: «Проверить холодным пуском». Через две строки: «Коля, заменить разъём до пятницы».

Мужчина раскрыл тетрадь с конца. Начальник испытаний наклонился к странице.

— Запись есть, — сказал он.

— Тетрадь уже исследовали, — напомнила следователь. — Содержание могло стать известно постороннему.

— Тогда спросите то, чего там нет.

Она посмотрела на Колю.

— Николай, задайте вопрос.

— Я не готовил вопросов.

— Подготовьте сейчас.

Коля потёр переносицу. Потом посмотрел на меня.

— Почему вы запретили переписывать мою первую объяснительную?

— Время на листе совпадало с журналом пульта. Если бы ты переписал её после обеда, появилась бы вторая версия с другой отметкой. Кофейная клякса делу не мешала.

— Я чай пил.

— После объяснительной. До неё пил кофе.

— Ладно.

Следователь подняла руку.

— Это уже звучало ночью.

— Тогда другое, — сказал Коля. — Что вы спрятали в шкафу после первой недели испытаний?

— Ничего. Это ты