Арморн — Сталь вместо заклинаний - Филин Глитч

Он был жив. Это было важно. Крис не любил мёртвых, от мёртвых нет показаний.

Обыскали его при свете фонаря, в холодной конюшне. В подкладке кафтана Крис нашёл то, ради чего стоило лазать ночью: тонкий свёрнутый лист, исписанный мелко, цифрами и значками, не словами. И на пятке кожаного ремешка, которым лист был перевязан, я увидел знакомое: две косые царапины. Метка партии. Та же, что на болте, что выбил крошку из стены у моей головы три недели назад.

— Один кузнец метит, — сказал Крис тихо, разглядывая ремешок при фонаре. — Болты, ремешки, кто знает, что ещё. Один человек на западе снаряжает тех, кого шлют сюда. Считает их, как мы считаем колпачки.

Лист был писан тайнописью, и читать его предстояло не сегодня и не мне. Но значки я разобрал и без ключа, потому что некоторые из них были не буквы, а рисунки, грубые, для памяти: шесть чёрточек вертикально — шесть горнов Оружейного двора. Квадрат с крестом — пороховой погреб. И каменный прямоугольник, обведённый дважды, у края листа — клеть, где я держал под замком эфирит.

Возчик вёз на запад карту моего арсенала.

Я смотрел на этот лист в дрожащем свете фонаря, на мёрзлый пар от собственного рта, на возчика, который сидел у стены с переломанной рукой и молчал той же злой и расчётливой немотой, какой молчал связной Роста в овраге, и складывал две войны в одну.

На западном броде стояло двадцать тысяч и весны. Это была война, которую видел король и которую ждал Грейв. А здесь, в столице, в холодной конюшне, лежала вторая война, тихая, бумажная и кровавая разом: кто-то на западе считал мои горны, метил болты партиями, жёг мой уголь и слал в столицу людей, убегающих по крышам, и шёл этот кто-то через тех же людей, через которых утекала технология, через западную линию Мора, через серые каналы, которые надзор Дайна почему-то не трогал. Две войны были одной войной. Я просто видел пока только её хвост.

— Этого спрячь, — сказал я Крису. — Глубоко. Не в коронную тюрьму — туда дотянутся. Лист сними, перерисуй, ключ ищи у Крейн, тихо. И Тальму Корна не трогай, как условились. Пусть на западе думают, что их человек ушёл из города и пропал. Пусть ждут от него вестей, которых не будет.

Крис кивнул и завернул лист в чистую тряпицу, к болтам, к ножу с первого вечера, в свою растущую коллекцию чужого железа и чужих бумаг.

Я вышел из конюшни в чёрный двор. До рассвета было ещё далеко, и над городом стоял мороз, и где-то на западе, за Валленом, за землями Мора, за рекой, чужой кузнец метил болты двумя косыми царапинами и считал их, как считал бы хороший мастер. Я знал таких. Я сам делал таких. И теперь один из них работал против меня, и мне предстояло выяснить, кто он.

Двух недель в столице мне хватило, чтобы понять одно. Грейв ошибся в малом. Он сказал, что Тарен придёт весной, когда появится брод. Тарен уже пришёл. Просто не армией, а по одному, по крышам, с мечеными болтами, и эта его часть не ждала весны.

Глава 5

Поток

Хорста я вызвал из Валье письмом, и он приехал на десятый день, злой с дороги, с обмороженным ухом и с ящиком своего инструмента, который не доверил возчику и держал в ногах всю дорогу.

— Барон, — сказал он, оглядев каменный сарай, который я отвёл под колпачковую на краю Пушечного двора, за земляным валом, подальше от горнов и людей. — Это что, я тут один на всю войну штамповать буду?

— Нет, — сказал я. — Ты будешь учить. Тебе дадут двадцать рук. Через месяц мне нужно не двадцать колпачков в день, а тысячи.

Хорст сел на свой ящик и посмотрел на меня как на человека, который не понимает, о чём просит.

— Колпачок не пушка, барон, — сказал он. — Колпачок мелкий. Его руками жмут, по одному. Медный кружок выбить, завальцевать, насыпать состав, прикрыть. Я набивал руку три года. За месяц двадцать новых рук набьют не тысячи, а себе по пальцу. И это полбеды. Состав. — Он понизил голос, хотя в сарае мы были вдвоём. — Гремучий состав, барон. Вы сами его делаете, по ночам, в одиночку, за толстой дверью. Я видел, что он делает с тем, кто торопится. Двадцать рук, которые торопятся, рядом с гремучим составом — это не колпачки. Это похороны.

Он был прав, и в этом была суть всего дела.

Я знал гремучую ртуть лучше всех в этом мире, потому что я один в этом мире знал, что это такое. Я делал её в Валье сам, в каменной пристройке, по ночам, малыми навесками, и один раз чуть перебрал, и навеска вспыхнула в плошке и сожгла мне тыльную сторону ладони. Это была одна моя ладонь, одна навеска. А мне теперь предстояло поднять её в объёме, которого не делал никто, и поднять руками людей, которые не понимали, с чем работают.

Первую неделю я не давал им трогать состав вовсе. Я разделил работу на части, как разделил ствол. Одни били медные кружки и завальцовывали пустые колпачки — безопасно, скучно, быстро. Другие сушили и мололи готовый состав, который я делал сам, по-прежнему один, ночами, малыми навесками, но теперь не от случая к случаю, а каждую ночь, так что к утру тыльная сторона обеих ладоней у меня была в мелких ожогах, как у Гесса. Третьи — только трое, отобранные Хорстом за спокойные руки, — насыпали состав в колпачки, по чуть-чуть, за отдельной стенкой, и больше одного лотка состава у них на столе не лежало никогда. Если вспыхнет один лоток, погибнут трое и стена, а не весь двор.

Это было медленно. Это было втрое медленнее, чем мечталось королю. Но это не убивало по двадцать человек в неделю, и потому это работало.

Бумажный патрон я придумал не от хорошей жизни, а потому что считал не только колпачки, но и то, что между выстрелами.

Стрелок в поле не сыплет порох из рога на глаз, как охотник. У него нет на это времени, когда на него идёт вал. Я видел в Валье, как Раст и Грит теряют секунды на полке, на отмере, на пыже, и эти секунды на дворе ничего не стоили, а в поле, под валом, стоили жизни.