Я – Товарищ Сталин 14 - Андрей Цуцаев

Хуан ждал. Чан заговорил снова.

— До мая я завершу все дела и найду всех, кто замешан в покушении на меня и в смерти Ван Цзинвэя. Я хочу найти всех участников. Не стрелков — их уже достаточно нашли. Не тех, кто передавал конверты — их уже задерживают. Тех, кто отдавал приказ. Кто обещал посты после моей смерти. Кто знал заранее и промолчал. Кто должен был предупредить, но не сделал этого. К маю у меня будут все имена. До последнего звена. Тогда я начну выходить на публику.

Он взял ручку, повертел её в пальцах, положил обратно.

— Сначала будут короткие появления. Награждение группы офицеров здесь, в Нанкине. Осмотр одной дивизии — любой, какая будет готова. Потом больше: обращения к войскам, смотры частей, встречи с генералами. Люди увидят меня. Увидят, что центр власти на месте. Что он не ослаб. Что он продолжает руководить.

Чан сделал паузу.

— В июне я поеду в Америку. Сам. К Рузвельту. Лично. Без представителей. Без уполномоченных. Без заместителей. Только президент Китайской Республики. Потому что лидер — только я. И другого не будет. Американцы ждут президента — они получат президента. Живого. Говорящего. Подписывающего документы. Фотографирующегося рядом с ними. Всё от первого лица. Никаких замен.

Хуан спросил:

— А если к маю…

— К маю всё будет готово, — перебил Чан. — Рука работает лучше. Голова ясная. Остальное — это уже вопрос воли. Если потребуется — поеду с перчаткой. Если потребуется — с тростью. Но поеду сам. Американцы получат стабильного партнёра. Подтверждение, что Китай остаётся единым. Что власть не распадается. Что центр держится.

Он встал. Прошёл два шага вдоль стола. Остановился.

— А те, кто сейчас сидит в кабинетах и считает дни до июня. Те, кто встречается в чайных. Те, кто передаёт записки. Те, кто думает, что место освободилось. Пусть продолжают. Пусть встречаются. Пусть считают деньги из Гонконга и Макао. Пусть обсуждают, кто поедет вместо меня. Когда я выйду в мае — они поймут, что всё это было зря.

Чан вернулся к столу, опёрся ладонями о столешницу.

— Потому что пауки в банке, которые хотят получить моё место, сами друг друга перегрызут. Они не умеют объединяться надолго. У каждого своя сеть. Свои генералы. Свои деньги. Свои обещания. Как только я дам первый знак — появлюсь на трибуне, подпишу обращение, проведу смотр — они начнут кусать друг друга. Один побежит ко мне с доносом: «Такой-то слишком близко подошёл». Другой обвинит третьего в чрезмерной самостоятельности. Третий начнёт торговаться за свою безопасность. Четвёртый предложит деньги, чтобы его не трогали. И так до последнего. Они сами себя уничтожат. Мне даже не придётся отдавать приказы на аресты. Достаточно просто появиться. Показать, что я здесь. И их мнимое равновесие рухнет само по себе.

Хуан закрыл папку.

— Значит, план остаётся прежним. До мая — полная закрытость снаружи. Только проверки внутри. К маю — будет первый публичный выход. В июне — поездка в Америку.

— Именно так, — подтвердил Чан. — И ещё несколько указаний.

Он сел обратно.

— Первое. Подготовь текст обращения для офицеров. Короткий. Четыре-пять предложений. Я подпишу его в середине апреля. В нём будет сказано: главнокомандующий продолжает руководство страной и армией. Все решения идут от меня. Скоро я появлюсь перед войсками лично. Чтобы разговоры в казармах прекратились.

Хуан кивнул.

— Черновик будет к утру послезавтра.

— Второе. Передай в особый отдел: ускорить работу по последним одиннадцати именам из списка переводов. Особенно по тем, кто связан с Шанхаем, с Т. В. Суном и с бывшими сотрудниками таможни. Если там окажется кто-то, кого мы раньше считали лояльным — я хочу знать первым. Не через доклад. Лично. И ещё: расширить проверку на всех, кто имел доступ к моей резиденции с первого декабря прошлого года. Слуги. Курьеры. Люди, которые приносят чай. Люди, которые убирают бумаги. Люди, которые чинят телеграф. Люди, которые моют полы. Всех. Каждый, кто мог слышать разговоры или видеть документы.

Хуан записал.

— Третье. Подготовь полный список всех писем и телеграмм, которые я подписывал лично за последние сто двадцать дней. С датами, кратким содержанием и кем доставлялось. Я хочу посмотреть сам. Убедиться, что ничего не прошло мимо меня.

— Будет готово к концу недели.

— Четвёртое. Собери все донесения о настроениях в 88-й и 36-й дивизиях за март. Не обобщённые сводки — оригинальные рапорты ротных и батальонных командиров. Я хочу видеть, что говорят люди на уровне взвода и роты. Не генералы. Солдаты и младшие офицеры.

Хуан кивнул.

— Будет сделано.

Чан посмотрел на него прямо.

— Ты понимаешь, почему я не выхожу сейчас?

— Да, господин. Вы не даёте им второй возможности. Пока вы здесь, в этой комнате, они вынуждены ждать. Им невыгодно затягивать. Но если вы выйдете слишком рано — они получат шанс. А вы хотите закончить всё. Чтобы второй попытки не было.

Чан кивнул.

— Именно. Они ждут ошибки. Я её не совершу. Пусть ждут. Пусть считают. Пусть плетут паутину. Время работает на меня.

Он встал снова. Прошёл к шкафу, открыл дверцу, налил себе полстакана воды из графина. Выпил медленно, поставил стакан обратно.

— Иди. Работай. Завтра в это же время я жду новый доклад. Всё, что узнаешь за сутки.

Хуан поднялся, поклонился и вышел. Дверь закрылась.

Чан вернулся к столу. Сел. Потом взял чистый лист бумаги. Написал на нём одно слово крупными буквами: МАЙ.

За окном начинался обычный мартовский день. Где-то в казармах ждали новостей. Где-то в чайных передавались записки. Где-то в кабинетах считали дни. Чан знал: май станет точкой перелома.

Он взял ручку «Паркер». Повертел её в пальцах. Положил обратно.

В кабинете наступила тишина. Только часы на стене продолжали отсчитывать время — медленно, равномерно, без остановок.

Глава 10

1 апреля 1938 года. Москва. Кремль.

В кабинете было тихо. Только едва слышное постукивание дождя по стеклу да редкие щелчки старых напольных часов в углу. Сергей сидел за столом, перед ним лежала одна-единственная папка — тонкая, без всяких надписей на обложке. Внутри — последние сводки по Индии, полученные за последние трое суток.

Дверь открылась. Вошёл Павел Судоплатов. В руках у него была кожаная папка, с которой он часто приходил на доклад, но только