Я – Товарищ Сталин 14 - Андрей Цуцаев

— Алло? — Добрый вечер, Мицуко-сан. Это Ямада.

— Добрый вечер. Как прошёл ваш день?

— Как обычно, много работы. Но завтра воскресенье, и я подумал… Не хотите ли провести его вместе со мной? В Уэно сейчас вишни цветут очень красиво. Можно прогуляться и посидеть под деревьями. Погоду обещают хорошую.

Она ответила после короткой паузы — спокойно и с теплотой в голосе:

— Я как раз собиралась туда пойти. С удовольствием увижусь с вами. Встретимся у главных ворот в десять утра?

— Отлично. Я очень рад, что вы согласились.

— Тогда до завтра. Буду ждать встречи, Ямада-сан.

Он положил трубку и почувствовал, как ему становится легче на душе. Первый раз за много месяцев субботний вечер не заканчивался только мыслями о понедельничном номере.

В 17:45 Кэндзи вышел из здания. Солнце скрылось за облаками, небо над Гиндзой было окрашено в нежный розово-оранжевый цвет. Улица была заполнена людьми: служащие спешили к станциям, женщины несли пакеты из универмагов, школьники бежали с сумками через плечо. Он шёл неспешно, наслаждаясь воздухом — в нём уже явственно чувствовался сладковатый аромат цветущих вишен.

На углу, у остановки трамвая № 12, его окликнули:

— Кэндзи! Ямада Кэндзи!

Он обернулся. Перед ним стоял Хироси — высокий, чуть сутулый, в сером пальто и потрёпанной фетровой шляпе. Когда-то они вместе начинали в «Асахи»: Хироси был тогда старшим репортёром, а Кэндзи — новичком, который носил ему чай и перепечатывал заметки.

— Хироси… не ожидал.

Они пожали руки — крепко, по-мужски.

— Ты в Токио надолго?

— На четыре дня. Совещание по печати в министерстве. Решил пройтись по старым улицам. А ты… я слышал, стал главным редактором всей «Асахи». Серьёзно поднялся.

— Сам не ожидал и даже никогда к этому не стремился. Пришлось привыкать.

Хироси улыбнулся.

— Пойдём посидим? Давно не виделись. Есть одна забегаловка неподалёку — не изменилась с тех пор, как я там пил после ночных смен.

Кэндзи кивнул.

Они свернули в переулок за углом дома № 17. Старая забегаловка «Ити-рёмен» всё так же стояла на месте: красный фонарь над входом, деревянные сёдзи с потемневшей бумагой, запах горячего масла и сакэ, который чувствовался ещё на улице. Внутри было тепло, полутемно, пахло жареными блюдами и дымом от маленькой жаровни.

Хозяин — пожилой мужчина с седыми усами — узнал Хироси сразу:

— Какие люди! Давно не заходили.

— Привет, дядя. Привёл старого друга. Два места в углу, пожалуйста.

Они сели за низкий столик у стены. На столе уже стояли маленькие фарфоровые чашечки и кувшин с горячей водой для подогрева сакэ.

Хироси заказал:

— Бутылку «Хакуцуру» тёплого. Яки-тори — шесть шампуров, три куриных, три из печени. Эдамамэ — большую миску. Окономияки одну — с капустой и свининой. И тэмпуру — креветки и овощи, четыре штуки.

Хозяин кивнул и ушёл на кухню.

Через пять минут принесли первую бутылку. Хироси разлил.

— За встречу. И за то, что нас ещё не совсем прижали.

Чокнулись. Сакэ было горячим, с чистым рисовым вкусом и лёгкой сладостью.

Следом принесли эдамамэ — ярко-зелёные стручки, тёплые, посыпанные крупной морской солью. Кэндзи взял один, надкусил, выдавил бобы в рот — они были солоноватые и нежные.

— Как там в Осаке? — спросил он.

Хироси отложил чашечку.

— Жёстче, чем здесь. В Токио ещё можно дышать — пусть и через платок. У нас каждый материал проходит три круга цензуры. Напишешь про рост цен на уголь — звонок из префектуры: «Не нагнетать». Упомянешь очереди за рисом — «Это деморализует людей». Скоро и про погоду писать будет опасно — и там найдут провокацию и увидят нелояльность.

Кэндзи кивнул. Он знал разницу между столицей и провинцией и слышал про цензуру за пределами Токио.

Принесли яки-тори. Шампуры лежали на узкой тарелке, дымящиеся, с блестящей глазурью из соевого соуса и мирина. Куриные кусочки были сочными, с хрустящей корочкой; печень — мягкой, чуть горьковатой. Кэндзи взял один шампур, откусил — мясо таяло во рту.

— А здесь? — спросил Хироси. — В «Асахи» ещё дают писать хоть что-то кроме официоза?

— Дают. Но каждый день ты чувствуешь, как будто идёшь по канату. Утром приходят директивы: что выделять, что обходить. Премьер и его аппарат хотят, чтобы газета была только рупором. Никаких вопросов, только единство и подъём. Мы пишем о заводах, о призыве, о людях, которые жертвуют всё на нужды армии. А о том, что люди устали… молчим.

Хироси налил вторую порцию.

— В Осаке на прошлой неделе чуть не закрыли одну мелкую газетёнку. Всего за письмо читателя о карточках на сахар. Сказали: «Подрывает моральный дух». Теперь там работает один человек — и тот следит, чтобы ничего не проскочило.

Окономияки принесли на чугунной сковороде — толстый блин из капусты, свинины, яиц и теста, политый соусом, майонезом и посыпанный сушёными водорослями и бонито. Кэндзи отрезал кусок — горячий, сочный, с хрустом капусты и солоноватым вкусом соуса.

— Помнишь, как мы в двадцать девятом писали про биржевой крах? — сказал Хироси. — Тогда хоть можно было называть вещи своими именами. Теперь — только «временные трудности, которые мы преодолеем».

Кэндзи кивнул, откусывая ещё кусок окономияки.

Принесли тэмпуру: четыре креветки в золотистой хрустящей корочке, ломтик батата, кусочек тыквы, стручок зелёной фасоли. Всё лежало на промокательной бумаге, ещё шипя от масла. Кэндзи взял креветку, обмакнул в тэнцуй — лёгкий соус из даши, соевого и тёртого редиса.

Они открыли следующую бутылку сакэ — уже холодную, поставленную в кувшин со льдом. Вкус стал резче, с чистой кислинкой.

— А у тебя как жизнь? — спросил Хироси, меняя тему. — Всё один?

Кэндзи улыбнулся.

— Не женат пока, но не совсем один. Встречаюсь с девушкой. Завтра как раз идём в Уэно погулять.

— Вот это новость. Кто она?

— Её зовут Мицуко. Работает в университетской библиотеке Васэда. Спокойная, любит старые книги, гравюры. Познакомились на дне рождения у общего друга.

Хироси поднял чашечку.

— За это точно выпьем. Давно пора тебе было найти кого-то. А то всё газета да газета.

Выпили. Сакэ уже мягко грело изнутри.

Они продолжали есть и говорить. Эдамамэ закончились — остались только пустые стручки. Яки-тори тоже съели. Окономияки разошёлся почти полностью — остался только маленький кусочек, который Хироси доел последним.