Я – Товарищ Сталин 14 - Андрей Цуцаев

Геринг сидел вполоборота к столу, откинувшись в кресле так, что спинка скрипела под его весом. Китель был расстёгнут до самого низа, белая рубашка расстёгнута на две пуговицы, воротник слегка помят. На столе перед ним стояла бутылка «Old Grand-Dad» — уже на треть выпитая — и высокий стакан с толстым дном, в котором покачивались остатки янтарной жидкости и одинокий кусочек льда, почти растаявший. Рядом лежала раскрытая коробка гаванских сигар: одна уже дымилась в массивной пепельнице, другая — обрезанная, но ещё не зажжённая — ждала своей очереди.

Он допил бурбон одним медленным глотком, смакуя, как сладковатая горечь перетекает в горле в тёплую волну. Поставил стакан с тихим стуком. Посмотрел на телефон — чёрный, тяжёлый, с длинным витым шнуром, который лежал на столе змеёй. Улыбнулся краешком рта.

Протянул руку, поднял трубку.

— Особая линия. Лондон. Немедленно.

Секунда тишины, щелчок коммутатора, далёкий гул проводов, потом ещё один щелчок — и голос. Английский, ровный, с лёгкой хрипотцой, как будто человек на том конце только что курил или пил что-то покрепче чая.

— Это я, — сказал Геринг без предисловий. — Добрый день, дорогой мой. Всё по-прежнему в тумане над Темзой?

Короткий смешок на том конце.

Геринг откинулся глубже, положил свободную руку на живот.

— Слушайте внимательно, потому что повторять не буду. Чай уже в пути. Весь чай, который вы заказывали. До последней щепотки. Скоро ваши люди получат его в таком количестве, что хватит напиться всем — от Калькутты до самых дальних чайных плантаций Ассама. Будет большой, шумный, горячий праздник. С перцем, с дымом, с криками. Никто не останется сухим.

Он засмеялся — громко, от души.

— Да-да, именно так. Крепкий, обжигающий, индийский. С привкусом пороха и керосина. Я же обещал, что не подведу.

Голос на том конце что-то произнёс — быстро, тихо, почти шёпотом. Геринг кивнул.

— А теперь самое главное, мой друг. От вас я жду выполнения обязательств. Полного. Без «но», без «потом», без «давайте ещё немного подождём». Когда чай закипает — лучше не соваться под крышку. Вы же не хотите, чтобы вас обварило первым?

Снова смешок — уже нервный, приглушённый.

Геринг улыбнулся шире, показав зубы.

— О, вы всё такой же осторожный. Это хорошо. Осторожность — великая добродетель… когда она не переходит в трусость. Всё будет сделано в срок. С вашей стороны — тоже. Я верю. До скорого чаепития. И приятного аппетита.

Он положил трубку медленно, почти ласково. Несколько секунд смотрел на чёрный аппарат, потом покачал головой.

— Бедные англичане. Всё ещё думают, что могут торговаться.

Нажал бронзовую кнопку звонка.

Дверь открылась почти мгновенно. Седой слуга — всегда в безупречном тёмно-сером сюртуке — замер на пороге.

— Пиво. «Патценштайнер». Две литровые кружки. Очень холодное. И… — Геринг задумался на секунду, — принеси ещё ту баварскую колбасу, что вчера была. С тмином. И горчицу. Ту, жгучую. И хлеб. Ржаной. Не квасной, а настоящий, плотный.

— Будет исполнено, господин рейхсканцлер.

Слуга поклонился и исчез.

Геринг снова взял трубку, набрал короткий внутренний номер.

— Генрих?

— Да, господин рейхсканцлер.

— Ланге сегодня должен появиться?

— Нет, господин. Вы не назначали встречу. В журнале приёма его нет. Полковника Ланге в здании не видели с позавчерашнего дня.

Геринг хмыкнул.

— Ладно. Тогда слушай внимательно. До шести вечера никого не пускайте. Ни одного человека. Меня нет, мне надо поработать и успеть всё доделать. Понятно?

— Абсолютно, господин рейхсканцлер.

— Молодец. И не пускай ко мне эту новую секретаршу с её кофе. От неё уже тошнит.

— Слушаюсь.

Геринг положил трубку.

Откинулся в кресле, закрыл глаза. За окном Берлин жил своей жизнью. Но здесь, в кабинете, было тихо.

Он открыл глаза, потянулся к бутылке бурбона, налил себе ещё на два пальца. Поднёс стакан к свету, посмотрел, как жидкость играет на гранях.

— Май уже дышит в затылок, — сказал он в пустоту. — А чай уже заваривается.

Слуга вернулся с подносом. На нём стояли две запотевшие кружки, в которых пена стояла высокой шапкой. Тарелка с горячей колбасой — ещё шипящей, с тёмной корочкой. Горшочек жгучей горчицы, тёмно-жёлтой, почти коричневой. Корзиночка с толстыми ломтями ржаного хлеба. Всё было аккуратно расставлено.

Слуга поклонился и вышел, тихо закрыв дверь.

Геринг взял кружку, сделал большой глоток. Холод, горечь, лёгкая сладость солода. Приятно после бурбона. Поставил кружку, взял вилку, наколол кусок колбасы, обмакнул в горчицу так щедро, что капли упали на сукно стола. Откусил. Прожевал медленно, с удовольствием.

Потом взял телефон ещё раз — но теперь уже другой аппарат, стоявший в стороне, под зелёным абажуром. Набрал длинный номер.

— Это я. Да. Всё по плану. Лондон уже получил подтверждение… Нет, он не отступит. Слишком поздно. Передай в Будапешт и в Бухарест — пусть готовят вторую партию. И радиостанции — чтобы работали без остановки с первого мая. Круглосуточно. На хинди, бенгальском, урду, тамильском. И на английском тоже — для тех, кто понимает. Пусть знают, что империя горит… Да. Его пока не трогай. Он сделает своё в своё время… Нет, никаких отчётов Ему. Только мне. Лично… Хорошо. Действуй.

Он положил трубку, откинулся назад.

Взял вторую кружку пива, отпил почти половину. Пена осталась на верхней губе — он вытер её тыльной стороной ладони.

За окном начинались сумерки. Небо над Берлином становилось серо-голубым, с розовыми прожилками на западе. Геринг смотрел в окно долго, задумчиво.

Потом встал. Подошёл к большому глобусу в углу кабинета — старинному, с потемневшей бронзой и пожелтевшей бумагой. Провёл пальцем по Индии — медленно, от Калькутты через Бенгалию к Дели, потом вниз, к Бомбею и Мадрасу. Остановился на Пенджабе. Улыбнулся.

— Гори, мой маленький костёр, — сказал он тихо. — Гори ярко. Пусть Лондон почувствует каждый ожог.

Вернулся к столу. Налил себе ещё бурбона — теперь уже в чистый стакан, без льда. Поднял его к свету.

— За май, — произнёс он.

Он взял новую сигару, обрезал кончик серебряным ножом, зажёг спичку. Долго прикуривал, выпуская густые кольца дыма к потолку. И улыбался. Потому что всё шло именно так, как он задумал.

Глава 13

Апрель 1938 года. Аддис-Абеба.

Марко и Бьянки заняли позиции в половине восьмого вечера. Марко сидел на низкой скамье внутри полуразрушенного сарая напротив переулка, Бьянки