Дубликат - Леонид Жилеев

и написано: «ЭВМ», а не «компьютеров». Копии могли быть восстановленными в случае разрушения, да и сами по себе обладали высокой способностью к регенерации. Назначение обитателей лагерей было одно: носить записанное на незадействованных нейронах сознание какого-нибудь члена Политбюро, пока его тело хранится где-то в ванне с жидким гелием. Чтобы собственная личность копии не вытеснила и не повредила случайно драгоценную личность вождя, раз в две недели происходило обновление организма копии и обнуление приобретённой ею памяти. Дальше шло описание функционирования «Совёнка» в критической ситуации, порядок эвакуации членов Политбюро и порядок их реэвакуации, и прочая, и прочая. Лагеря многократно дублировались для надёжности; число программ, по которым могли действовать искусственные существа, было огромным — это не считая самостоятельных их поступков. Существовала и система связи между отдельными лагерями — в общем, целый замкнутый (в «Справочнике» написано «квазизамкнутый») и по-своему бесконечный мир.

Задумываюсь: похоже, что с развалом СССР лагеря начали жить собственной автономной жизнью. Найти бы этих академиков и засунуть их в здешние циклы — так, чтобы они всё понимали, всё знали, но не могли отсюда выбраться.

А ещё есть вопрос: «Я-то кто?» — стиранию памяти не подвержен, внешнему программному управлению, надеюсь, тоже, но то, что я не член Политбюро, я больше чем уверен. И ещё вопросы: откуда я знаю бабу Глашу, кто она такая и какую ответственность несёт за происходящее?

Девушки сидят за дверью, о чём-то тихо разговаривают, слов отсюда не разобрать, да и не надо. Оставляю все вопросы на потом, поднимаюсь со стула и захожу обратно в бункер. Девушки поели, что уже радует, — сидят рядышком, на меня поглядывают. Глаза красные — по понятным причинам.

— Пошли, до «Совёнка» я вас доведу, вещи свои заберу, а потом разбежимся — живите, как знаете.

Подбираю свой рюкзак, кидаю туда «Справочник» и направляюсь ко второму выходу. Однако проникнуть в старый лагерь не удалось: выход из бункера оказался заблокированным. Алиса хмыкает и говорит вполголоса:

— Вот потому я здесь и оказалась.

— Это карма твоя такая, — отвечаю ей.

Смотрю на девушек внимательно:

— Лучше идёмте со мной, всё равно вас на верёвку подсадить кто-то должен.

Этот аргумент убеждает: девчонки наконец встают с кровати и всем своим видом показывают полную готовность двигаться. Возвращаемся к провалу; я же прихватил с собой ещё и фомку — сейчас отправлю девушек наверх, а сам пройдусь по шахте и выберусь через Генду.

Однако, за всё время наших похождений наверху уже стемнело, сквозь провал одиноким глазом светит какая-то звезда. Интересно, здесь те же звёзды, что дома, или тоже искусственные? И где именно, кстати, мой дом? Может, он вообще здесь?

— А ты помнишь свой дом? — Алиса подаёт голос.

Разговаривает — это хорошо: значит, не насмерть обидел. А ведь два часа назад ещё думал, какая мне разница, но вот успокоился, и оказалось, что есть она — эта разница. И ещё, я, выходит, вслух про звёзды сказал — совсем плохой стал, однако.

— Помню, Алис, очень хорошо помню.

— Завидую. А я вот свой — почти нет: пыльный южный город с населением в сто тысяч, квартира в двухэтажке, двор, огороженный сараями. Турник, верёвки для белья, сосед с мотоциклом возится. А Ульяна вон свой вообще не помнит.

— Ну, так я и постарше вас буду, хотя если я помолодел лет на десять, то, может, и вы. Ладно, хватит лирики. — Дёргаю верёвку: — Ну, кого первую подсадить?

— Подожди, а тебя кто подсадит? Мы-то тебя не вытащим.

— А я уж сам как-нибудь, ножками по коридорам.

— Э, нет, так не пойдёт. Мы с тобой!

— Ага, мне-то оно надо, а вам-то зачем? Ваших шпионов там нет, прошу поверить мне на слово.

— Да что ты с этими шпионами! Они не наши, и… Спасибо тебе…

— Не за что — если соскочите, вы, может, ещё проклянёте меня за всё, так что считайте, что мы в расчёте за… вы поняли, за что.

— А расскажи ещё?

— О чём?

— Ну, о себе, о других лагерях, о нас в тех, других лагерях.

— Ага, о девочке той расскажи, наконец, — Ульяна тоже включается в диалог.

— Тебе ещё рано об этом слушать, — отвечаю строгим голосом. — Да ещё и от педагога, — сам не выдерживаю, сам же и фыркаю. — Ну, хотите слушать — слушайте.

Пока идём до провала из коридора в шахту и там до первой развилки, рассказываю о себе, о своей жизни до «Совёнка», о попадании сюда.

Алиса всё так же боится коридоров и туннелей. Когда спускались в провал, категорически отказалась спускаться первой или последней, чтобы не оказаться одной.

— Слушай, что за фобия у тебя глупая? Сама-то понимаешь, что страх на пустом месте?

— Нет у меня никакого страха!

А сама жмётся поближе, всё норовит между мной и Ульянкой спрятаться. Переглядываюсь молча с рыжухой.

— Ну да, боюсь я тёмных коридоров! И сколько помню, всегда боялась.

— Всё нормально. Все мы чего-то боимся.

Когда дошли до первой развилки, я задумался. К Генде — налево; в забой, куда мне надо — направо; выход под пионеров у ворот — назад через провал и дальше по коридору. Неохота все тайники вот так вот взять и выдать, но, наверное, придётся. Я только что решил этот лагерь на девчонок оставить, целиком, и надеюсь, что они его к нормальной жизни вернут. Плюс двойники мои про свойства бункера ничего не знают — надеюсь, девчонки смогут этим воспользоваться.

— Запоминайте дорогу. Вообще выход — налево, но сейчас нам два раза направо.

В забое всё так же сыро и темно, и белеет придавленная камнем записка.

Славяна гораздо суровее, но где-то в ней спит Славя. Вот и записка оказалась очень тёплая и ламповая, совершенно в Славином стиле. Представляю себе её улыбку, улыбаюсь сам, прячу записку в карман, достаю из другого кармана заранее заготовленную свою: «семён, 35 цикл от выхода». Дописываю ниже «Славяна, мы встретимся» и прижимаю тем же камнем. Имя моё так и написано, с маленькой буквы. Всё же у меня Семён ассоциируется с тем, который ушёл, а я же — непонятно кто, как там баба Глаша назвала — «проекция»? Ну, тоже неплохо, не хуже «репликанта».

— Это мы сейчас в почтовом ящике и камере хранения побывали. От цикла к циклу здесь можно сохранить небольшие вещи.

Двинулись обратно, до первой развилки и дальше к Генде. По дороге рассказываю девушкам о Семёне, кстати, и о его гареме, и о том, как он уехал на автобусе. От Семёна перехожу к