Тёмная суть - Анастасия Командор

и вот. – Она по-прежнему спокойно смотрела вперед, но голос ее стал глухим. – К утру осталось меньше половины жителей. Гайсты разорвали родителей прямо на моих глазах, а я лишь чудом успела закрыться на чердаке. Провела там несколько дней, прежде чем Истребители нашли меня. Вместе с другими сиротами нас отдали на попечение приюта при Церкви Видящего, и уже оттуда, как только подошел возраст, я отправилась в аббатство Мидфри.

Мирт открыла было рот, собираясь сказать что-нибудь утешительное, но так и не смогла ничего придумать.

– Даже спустя столько лет я помню все. Я сидела на чердаке, беспомощная и напуганная, и слушала, как гайсты пожирают моих родителей, слушала хруст костей и чавканье, истошные вопли людей за окном. И еще эта… эта невыносимая вонь, которая становилась с каждым днем только хуже. – Юна поморщилась, словно даже сейчас чувствовала тот запах. – Я помню оцепенение и непроходящий ни днем, ни ночью ужас, когда боишься даже пальцем шевельнуть, чтобы ненароком не привлечь внимание тварей.

От безмятежности Юны не осталось и следа. Она глубоко вздохнула в попытке успокоиться. Ее обычно невыразительное и такое простое лицо стало жестким.

– И вот, когда я сидела без сна, без еды и воды на душном чердаке в луже собственной мочи и могла только повторять без остановки единственную известную мне молитву, – вот тогда я и поняла, каким должен стать мой путь. Только так я смогу что-то изменить. Послужить оружием в борьбе с темной сутью, которая сгубила столько жизней. И я с радостью отдам свою душу, чтобы защитить людей. Чтобы как можно меньше было таких, как я, детей, которым пришлось увидеть смерть.

Мирт громко сглотнула, пытаясь избавиться от подступившего к горлу кома горечи. Она прежде не задумывалась о том, что сподвигло сестер стать послушницами, почему они так спокойны в ожидании сокровенного ритуала самопожертвования.

Она хотела бы сказать, что понимает. Сказать, что Юна только что помогла ей пойти по пути принятия собственного будущего. Сказать, что благодарна. Но Мирт никогда не умела хорошо говорить, а потому просто выдавила:

– Это… достойная цель.

Юна приподняла уголок рта в слабой полуулыбке.

– Разве же бывает по-другому? Думаю, каждая из сестер пережила нечто подобное. А ты, Мирт, как решила стать монахиней?

Мирт отвела взгляд, сжала пальцами грубую ткань рясы и тихо выдохнула:

– Когда мне было пятнадцать…

***

Когда Мирт было пятнадцать, отец выволок ее из угла, взял за горло и хорошенько приложил затылком о стену. Потом склонился к самому ее лицу и проревел, обдав зловонием выпитого пива и гнилых зубов:

– Мелкая бесполезная дрянь!

Может, сказал что-то еще, но Мирт не слишком четко запоминала такие моменты. Их было предостаточно, они сливались в один, потому что отец каждый раз повторял одно и то же и совершал одни и те же поступки. За встряской обычно следовала крепкая оплеуха, после которой Мирт уже не могла держаться на ногах. Потом он брал ее за шиворот и тащил по грязному полу, спускал с лестницы или запирал в сарае.

Но в тот раз он только зло усмехнулся.

– Даже такая жалкая тварь, как ты, может принести пользу. Пора тебе расплатиться за все эти годы. Болталась на моей шее, как мерзкий ненасытный клещ, который только и делает, что жрет и срет. Все! Я не собираюсь содержать тебя до конца жизни. Веришь в Бога, мелкая дрянь?

Мирт знала о Боге лишь то, что у него серебряный глаз, которым он смотрит на мир с крыши шестиугольного дома, называемого кирхой.

Потом отец сказал, что в Мидфри пришли монахи из аббатства – вербовать детишек на служение Господу. И еще сказал, что родителям, чьи дети станут послушниками, причитается щедрое вознаграждение от Церкви.

– Когда монахи спросят, сама ли ты решила стать послушницей, скажешь, что сама, ясно?

Он снова встряхнул ее за воротник в попытке выбить хоть слово, но Мирт в такие моменты впадала в оцепенение и могла только затравленно хлопать глазами.

– Ясно тебе, а? Отвечай, дрянная девка! – ревел он.

Мирт нашла в себе силы слабо кивнуть.

– Повтори, – прошипела мать над ухом. – Повтори, что ты должна сказать.

Мать вечно выглядела усталой. От ее засаленного передника пахло стряпней и потом. Она постоянно была занята, но непременно находила время, чтобы сказать, какое Мирт ничтожество.

– Ты должна быть благодарной! – сипела мать сорванным голосом. – Ничтожеству вроде тебя такой шанс выпадает нечасто! Или ты чем-то недовольна, а? Да кем тебе вообще светит стать? Очередной грязной шлюхой, продающей тело за кусок хлеба? Скажи спасибо отцу за то, что дает тебе шанс обрести хоть какой-то смысл в твоей никчемной, бесполезной жизни!

– Только попробуй проболтаться хоть кому-нибудь! Только попробуй опозорить семью! Если тебя выкинут из монастыря, – пригрозил отец, – я прирежу тебя, ясно? Как паршивую свинью прирежу!

***

Мирт не могла рассказать Юне правду. Но и солгать не могла, потому что ложь – это грех. Достаточно и того, что она обманула монахов два года назад. Поэтому Мирт произнесла:

– Когда мне было пятнадцать, родители рассказали мне о возможности служить Господу. Так я и оказалась здесь.

– Неужели так просто взяла и решилась? – приподняла светлые брови Юна.

Мирт наконец разжала пальцы, разгладила скомканную рясу и взглянула сестре в глаза.

– В моей жизни прежде не было смысла. Но мне очень хотелось, чтобы он был.

С тех пор Церковь Видящего и правда стала для нее единственным смыслом. Вера заменила пустоту и одиночество, аббатство сделалось домом. Она была благодарна за кров, за пищу и за хорошее отношение, за знания, которые никогда не получила бы, останься в Мидфри с семьей. И ей очень хотелось быть такой же, как сестры. Но она знала, что никогда этого не случится.

Огромная пропасть лежала между ними – девушками, что пришли сюда по собственной воле и рады были отдать тело и душу ради чего-то большего, и самой Мирт, которая делала это из страха.

Ощущение, что она недостойна находиться здесь, никогда не покидало ее. Мирт боялась отца, боялась того, что сделает настоятель, если узнает правду, и боялась смерти. Но считала, что умереть, превратив душу в оружие, не так страшно, как умереть от ржавого отцовского ножа.

Вот только оружием могла стать лишь душа, отданная добровольно.

9

Как только дозорные доложили, что на землях Крайфорта не осталось ни одного живого гайста, а поток тех, кто лез в прореху частокола, иссяк, воротные заслоны под скрип тяжелых шестерен и звон цепей поползли вверх: сначала чугунная решетка с крупными прутьями, затем еще одна – усиленная металлическими пластинами, сквозь которые не было видно, что творится снаружи.

У ворот толпились люди: городские стражи, семьи тех, кому не посчастливилось остаться за стенами крепости, и просто любопытные. На узких улочках теснились немногочисленные солдаты из королевского войска, успевшие попасть в город до того, как упала решетка. Закон был суров: во время атаки гайстов ворота незамедлительно закрывались. И неважно, кто из опоздавших молил о милосердии и стучал с той стороны – королевский стражник или родной человек.

Оставалось надеяться, что кронпринц Эммерих понимает это и не станет карать закрывших ворота стражников за то, что те следовали приказам,