Холодною зимой метель нас закружила - Ольга Токарева

Я призвала магию воды, обрушив ее бурлящий поток на убийцу. Водная стена отрезала его от меня, даруя драгоценные секунды, чтобы собраться с силами, отбросить эхо битвы и нанести неотвратимый контрудар. Хайтаны, словно продолжение моей воли, с легкостью вошли в грудь второго хардзи. В его глазах плескалось недоумение, когда он смотрел на рукояти мечей, торчащих из тела.

— Магия… не по правилам хардзи, — прохрипел он, извергая с каждым словом фонтанчик алой крови.

— А я и не хардзи, — отрезала, с презрением глядя на его жалкую фигуру. Пнула его обессиленное тело ногой. — Такие твари, как вы, достойны лишь собачьей смерти.

Жизнь покинула его глаза, оставив лишь пустую оболочку. Не тратя времени, я ринулась туда, откуда доносился лязг металла. Оплакивать Нардину буду потом. Сейчас лишь один человек в этой проклятой деревне способен дать отпор донсумийским убийцам. Называть этих отморозков монахами язык не поворачивался.

Пока бежала, заметила еще одного хардзи, выходящего из избы Фаньонь, в руках он держал два окровавленных меча. С кончика хайтан, словно запоздалая слеза, на деревянный пол упала капля крови. В его глазах мелькнула растерянность при виде меня, и я воспользовалась этим мгновением. Время словно замедлилось. Наклонившись, выхватила звездочки и, усилив их магией воздуха, метнула прямо в лоб убийцы. Инстинкты его сработали, но слишком поздно. В одно мгновение до него дошло, что я не из его стаи, и это же мгновение оборвало его жизнь.

Бегу к началу селения, и чем ближе я к двум сражающимся, тем больше теряю контроль над собой. Сердце бьется набатом, в ушах звенит тревожный колокол, а легкие и грудь обжигает нестерпимый жар.

Багряные пятна расползлись по серому халату деда, словно зловещие цветы на погребальном полотне. Непостижимо, как он, окровавленный, еще держался на ногах, парируя удары. Левая рука безвольно повисла, плетью бессилия, но правая, цепко вцепившаяся в донсум, продолжала отбивать натиск двух хайтан.

Четвертый хардзи, словно хищник, играющий с жертвой, не спешил добивать Веймина, упиваясь его агонией. Старик не смотрел на меня, но я чувствовала: он знал, что я близко. — Почему ты не ушла? — в его голосе слышался лед, а в глазах — горькое разочарование.

Не раздумывая, я ринулась в бой, обрушивая донсумы на изогнутые стальные клинки хардзи. Черная ткань скрывала его лицо, лишая меня удовольствия увидеть, как ухмылка сползает с лица душегуба. В его глазах мелькнуло удивление при виде меня. Мой костюм наемного убийцы хардзи внес диссонанс в его расчеты. Это подарило мне мимолетную фору, но противник быстро опомнился, и на меня обрушился град ударов.

Вопреки ожиданиям, этот донсумийский убийца оказался исполински высок, словно вытесанный из камня. Мощное телосложение превращало каждый его удар в сокрушительный молот, от которого по костям разливалась мучительная дрожь. Слишком силен… Разве могла двадцатилетняя девчонка сравниться с этим ветераном, чьи ладони помнили вкус стольких битв, сколько мне и не снилось? Заметила, как потух победный огонь в его глазах. Я — словно юркий зверек, уклоняюсь от смертоносных клинков, падаю в траву и мгновенно перекатываюсь, заставляя врага метаться из стороны в сторону. Хардзи не дает ни секунды передышки, ни мгновения для призыва магии. Все внимание — на острие его донсум, на каждый выпад, на каждый взмах. В одном из перекатов клинок все же задевает ногу, обжигая болью. Чувствую, как усталость сковывает движения, превращая их в замедленную съемку. Ударяю ладонью о землю, вырывая из недр магию. Под ногами убийцы разверзается зыбкая яма, заставляя его споткнуться, потерять равновесие на долю секунды. Этого достаточно. Удар воздуха, выпущенный из кончиков пальцев, толкает его назад. Не теряя времени, проваливаюсь в звенящую тьму и возникаю на пути летящего тела. Спина Хардзи с силой врезается в мои мечи. От чудовищного толчка теряю опору, падаю. Он обрушивается сверху, выбивая воздух из легких, в глазах на миг гаснет свет. Оттолкнув мертвое тело, закашливаюсь, хватая ртом воздух. Лежу на траве, глядя в бездонное голубое небо, где белые облака, словно невесомые корабли, плывут в вечность. Осознание победы отрезает от реальности. Не хочу думать ни о чем. Хочу просто лежать здесь, вдыхая запах земли и представлять, что это был всего лишь кошмар. Открою глаза — и вновь увижу радостные, приветливые лица сельчан.

— Хагар… — едва различимый шепот деда вырывает меня из липкой пелены забытья.

— Да… деда, — отзываюсь я, переворачиваясь на бок. Тело не слушается, и я, словно новорожденный, ползу на четвереньках к нему. Силы иссякли, а конечности предательски дрожат, напоминая о пережитом ужасе. — Сейчас… Сейчас, — шепчу одними губами, добравшись до него. — Я перенесу тебя во дворец, там целители… они помогут, — мой голос срывается. Я прижимаю руку к кровоточащим ранам, чувствуя, как ткань под пальцами пропитывается влагой. Крови слишком много, и паника захлестывает меня с головой.

— Хагар… не нужно, — еле слышно произносит он. Я вижу, как в его глазах гаснет искра жизни. — Уходи… беги отсюда. Хардзи… они выследили меня. Я всегда знал, что они найдут меня, но никогда не думал, что они вырежут тех, кто дал мне кров, кто приютил меня. Я виновен в их смерти… Не будет покоя моей душе… после…

— Не говори так, — прошептала я, и слезы затопили щеки. — Целители… они обязательно тебя вылечат, я уверена.

— Я не хочу… Устал я, Хагар… Дай мне спокойно уйти. Исполни мою последнюю волю… уходи. Это место проклято для тебя. Опасайся хардзи, они учуяли кровь. Зная о моей внучке, они вывернут мир наизнанку, чтобы найти тебя. Донсумийские монахи… они не потерпят, чтобы кто-то, чужой их общине, владел их тайным боевым искусством. И, конечно, они поймут, что их посыльных убивал не только я… выследят, найдут и убьют. Уходи, Хагар… моя любимая внучка… — прохрипел он, и его изможденная рука безжизненно соскользнула с моей.

Зажав рот ладонью, я заскулила, как подраненный щенок, сквозь пелену слез глядя в застывшие, родные глаза. В эти глаза, совсем недавно полные жизни, смотрела и я, любуясь плывущими по небу облаками. Теперь в них застыла вечность.

— Де-да… Де-да-а, — шептала я, судорожно тряся его руку, отказываясь принять безмолвную правду смерти, коснувшуюся человека, ставшего мне роднее крови. Любила каждую морщинку, прорезавшую его лицо словно карту прожитых лет, смешную, трогательно-седую бороду, старческие руки, помнившие тепло моих детских кос, когда-то заплетавшихся ими, и ощущавшие ярость стали, когда он учил меня боевому искусству. Он отдал мне свою жизнь без остатка. Ни разу