Холодною зимой метель нас закружила - Ольга Токарева

не повысил голоса, всегда спокойный, как река в полнолуние, рассудительный, словно древний философ, он учил меня не только сражаться, но и постигать мироздание во всем его многообразии. Учил заглядывать в самую бездонную глубь собственной души, отыскать там искру магии и принять ее всем сердцем, понять, что она — неотъемлемая часть меня, любящая безмерно и подчиняющаяся одному лишь моему желанию. Веймин был для меня всем: и дедом, и матерью, и отцом, как бы парадоксально это ни звучало.

Постигнув невозвратность утраты, я сомкнула дедовы веки, и, рухнув на его бездыханную грудь, разразилась безутешным плачем. Время утратило свой ход в этой пучине скорби. Слёзы иссякли внезапно, словно пересохший ручей, и тогда я осознала — впереди ждёт новое, тяжкое испытание — похороны.

Поднявшись, я ощутила острую боль, пронзившую ногу и бок. Промокшая ткань липла к телу, вызывая неприятную дрожь и тревожное осознание — от потери крови может помутиться рассудок, а мне необходимо обойти поселение, отыскать выживших.

Вернувшись к поверженному хардзи, я сорвала с его головы бандану и перевязала ею раненую ногу. Бок стянула тканью, снятой со своей собственной головы. Моё лицо знакомо каждому жителю, мои шрамы не вселят в них ужас, а вот одежда наёмного убийцы может посеять панику.

Подхватив безжизненное тело Веймина потоком воздуха, я понесла его к месту погребения. Адийцы не предают тела земле, а сжигают на погребальном костре. Возможно, так и лучше. Вокруг дремучие леса, полные хищных зверей, которые за одну ночь раскопают могилу и осквернят мёртвое тело.

Я вошла в избу семьи Линьао, пятую на моем скорбном пути среди пепелища жизни. Пятую, где смерть оставила свой леденящий отпечаток. Мое сознание шаталось под бременем увиденного. Слезы иссякли, казалось, навеки погребенные у тела четырехлетней Айонь, маленькой хохотушки, обожавшей сладости. В чем была ее вина? Как могла рука человека подняться на это невинное создание, на ангела, каким мне видится каждый ребенок — бесхитростный, с душой распахнутой миру и людям? Но мир жесток, и находятся те, кто видит в ребенке лишь помеху, безжалостно обрывая нить его жизни.

Мужчины и женщины, старики и дети — все селяне лежали мертвые. Мирные крестьяне, привыкшие к труду в полях, оказались беззащитны перед жестокостью хардзи. Каждая изба, куда ступала их нога, становилась их могилой. И мне выпала тяжкая участь — перенести тела знакомых мне людей на погребальное место, даровать их душам упокоение и надежду на новое перерождение.

С помощью магии воздуха я несла перед собой последнюю из селянок — бабушку Киаль, безобидную старушку, чья память уже теряла нити, связывающие ее с прошлым, забывая имена детей, внуков и правнуков. Старики подобны детям — так же беспомощны. Возможно, она даже не успела осознать, зачем в ее дом вошел незнакомец. Но сталь палача и адская боль пронзили каждого селянина перед смертью. Все они жили в мире и согласии, делили радости и горести, а теперь нашли последний приют в одном месте.

Сквозь пелену слез я смотрела на застывшие лица, и в ушах звенел детский смех Айонь, видела счастье в глазах Нардин, узнавшей, что носит под сердцем первенца. Ей так и не суждено было увидеть своего ребенка. Она погибла от руки наемного убийцы, и его первый крик никогда не огласит мир…

Я старалась разложить тела селян семьями, чтобы и в загробном мире они были вместе. Мне предстояло обложить гору мертвых тел хворостом, но силы покинули меня. Ноги подкосились, и я упала, издав истошный, нечеловеческий крик:

— А-а-а-а…

Грудь обожгло пламенем. Волна жара прокатилась по телу, вырвавшись из меня огненным потоком, рванувшимся к погребальному месту. Пламя мгновенно охватило убиенных, пожирая их в своем огненном чреве, и тихий вой сорвался с него, словно оплакивая вместе со мной загубленные души, разделяя мое горе и потерю.

Я смотрела на погребальный костер, на багрово-черное пламя, тянувшееся ввысь, чувствуя, как меня мутит от боли и отчаяния.

— Покойтесь с миром, — вырвалось у меня, словно вздох сожаления, потонувший в смрадном мареве. Запах горелой плоти, едкий и удушающий, скреб горло, заставляя отступать. Но бежать от мести я не собиралась. Душегубы, лишившие жизни невинных жителей, не заслуживали погребального костра.

Их пристанищем стали четыре древних дерева, чьи ветви поддались моей ярости. Магия воздуха обрушила толстые сучья, превратив их в подобие шампуров, на которые я нанизала мертвые тела. Обезглавленному хардзи, словно издеваясь, вложила в руки его же голову, закрепив ее банданой, словно насмешливый трофей. Нашла дощечку и магией огня выжгла слова приговора: «Донсумийские монахи — убийцы. Они ответили за смерть селян. Внучка Веймина».

Гвоздь вонзился в дерево, удерживая табличку, а я магией воздуха впечатала ее в плоть одного из хардзи, словно клеймо. В этот миг силы начали покидать меня, утекая сквозь пальцы. Призвав тьму, я отдалась ее ледяным объятиям. Сквозь пелену надвигающегося беспамятства в мой разум прорвался испуганный рев отца.

— Хагар!

Зная, что рядом еще один близкий человек, я позволила тьме поглотить меня, находя странный покой в ее бездонной глубине.

* * *

Тисхлан весь день ходил как потерянный, словно тень сомнения омрачила его мысли. Он списывал это на недавнее происшествие с дочерью, которая, по наивности своей, не осознала всей смертельной опасности схватки с магическим змеем. Тварь, конечно, убрали из дворца, и гостевая комната вновь сияла безупречностью, словно ничего и не бывало. Но тревога короля демонов не утихала, а лишь зловеще сгущалась к вечеру, словно предчувствие надвигающейся бури.

Хагар не вышла из портала, а рухнула, словно сломанная кукла. Сначала Рон Диарнах остолбенел, вперив взгляд в неподвижно лежащую на полу дочь. Застыв в оцепенении, он не мог осознать, что происходит. И лишь когда в воздухе разлился приторно-сладкий запах крови, его пронзил леденящий ужас. Он рванулся к дочери, раздирая тишину отчаянным криком: — Целителей ко мне! Срочно!

Его голос, словно раскат грома, пронесся по дворцу, и уже через мгновение в кабинет ворвался первый целитель. Окинув взглядом правителя и не обнаружив на нем ни единой царапины, мужчина бросил взгляд на пол и тут же кинулся к принцессе. Вливая в ее тело целительную энергию, он шептал лихорадочную молитву: «Лишь бы принцесса выжила… Лишь бы она не умерла… Иначе мне не сносить головы».

На счастье Браунга, подоспели другие целители и, не задавая лишних вопросов, принялись бороться за жизнь Хагар.

— Жизни принцессы Хагар больше ничего не угрожает, — произнес Акэнат с глубоким поклоном. — Раны от клинков затянуты. Девушка потеряла много крови, ей потребуется время на восстановление. Разрешите перенести ее в покои.