Изгой - Герман Иванович Романов

class="p1">Юрий только рычал, пытаясь даже кусаться, но его повалили на землю. И стали топтать ногами, пинать по рёбрам и голове. Сколько шла ожесточённая схватка, он не помнил, потеряв сознание…

– Якши, урус, – Ахмед вытер рукавом халата вытекавшую из разбитого носа кровь.

Юрий удовлетворённо хмыкнул: на кулачках татары оказались ему не противниками, судя по внешнему виду оппонентов. Хозяину он разбил нос, его главному арату посадил синяк под глаз, ещё один пастух заметно прихрамывал, а другой, совсем молоденький татарин, баюкал повреждённую руку, шмыгая носом. А вот пятого степняка, которого он полоснул клинком по лицу, не увидел, но, судя по запёкшимся в пыли лужицам крови, досталось тому крайне серьёзно. Может быть, станет одноглазым, что немало грело душу – хоть не зря погибнет…

В том, что его убьют, Галицкий не сомневался, причём понимал, что вначале будут жестоко мучить. Он лежал совершенно голым на деревянных жердях, положенных друг на друга в виде буквы Х. Запястья и лодыжки были крепко привязаны кожаными ремешками к концам этого «андреевского креста», что станет для него местом казни.

– Ты обманывал меня, урус, – прохрипел Ахмед, поигрывая ножом, – ты мерзкий осквернитель гарема правоверного, колдовством своим соблазнивший чужих жён, что славились верностью мужу…

– Протри глаза, рогоносец!

– Что?! Рогоносец?

Татарин машинально потёр ладонью глаза, затем схватил себя рукою за лысую голову: шапку в пылу схватки он потерял. Ощупал, его лицо исказилось одновременно радостью и ненавистью.

– Но у меня нет рогов!

– Они у тебя могли бы вырасти, – Юрий говорил предельно серьёзно, хотя, несмотря на трагическое положение, в котором он оказался, с трудом сдержал рвущийся наружу смех.

«А ведь он верит, что я немного колдун, может, стоит на этом сыграть? – мелькнула мысль. – Или хотя бы выиграть немного времени – люди в это время слишком суеверны, таким не грех воспользоваться!»

– В твоих жёнах поселился дух шайтана, они были драчливы и сварливы – я просто изгнал его из них, и они стали добры к тебе, почитая тебя как мужа, и Аллах оказался к тебе благосклонным.

– Как ты мог изгнать шайтана?! Ты ведь в Ису веруешь!

– А разве пророк Иса не почитаем правоверными? В Христе есть святость – вот и удалось изгнать с её помощью из них шайтана.

– В твоём «стручке» святость?! Не смеши баранов на пастбище, нечестивец!

– При чём здесь мой «стручок»? Он лишь бич, с помощью которого избивают одержимого, выгоняя из него беса!

– Якши, – татарин расплылся в улыбке, которая очень не понравилась Галицкому. – Ты изгнал из моих жён, храни Аллах, шайтана. Так?

– Так! Я изгонял лишь беса, – осторожно произнёс Юрий: оскал Ахмеда его начал потихоньку ужасать.

– Вот и хорошо, я благодарен тебе за это, урус. И в знак почитания твоей услуги, пусть твой «бич» останется в моём гареме навсегда. Я его возложу на самое почётное место, и пусть мои жёны каждый день на него взирают, помня, что с его помощью изгнали из них шайтана. Ты умрёшь, но твой «кнут» останется после тебя.

«Ни хрена себе перспективочка! Если и умирать, то только не оскоплённым евнухом», – пронеслась в голове мысль, и Галицкий ухватился за неё, негромко, но твёрдо сказав:

– Шайтана изгнал крест, а не мой «кнут»!

– Я возьму твой крест и положу его под твой «бич», – ухмыльнулся татарин. – Это добавит рвения моим правоверным жёнам, которые увидят посрамление символов Исы – ведь они выполнили свою роль, изгнав из них порождение шайтана!

– Бесы могут вернуться…

– Нет, уже никогда не вернутся, урус, – я буду стегать их вот этой плетью. Я хорошо запомнил обряд изгнания шайтана!

– Но я не могу без креста, он должен быть всегда со мной!

– Он с тобой и будет, урус, теперь навсегда, до последнего часа жизни, – Ахмед усмехнулся волчьим оскалом.

«Не я, а он издевался надо мной, хитрый и мерзкий старик», – эта мысль набежала ему в голову, и в этот момент грудь пронзила боль. Татарин приступил к ужасающему действию. Орудуя кончиком ножа, он старательно вырезал кусок кожи на груди Галицкого.

«Только не стонать, нельзя показать ему страх! Старая сволочь оказалась не суеверной, так что не стоит больше разыгрывать колдуна», – боль накатила страшная, мысли улетучились. Но Юрий не стонал, накрепко сцепив зубы и сжав кулаки.

– Кожицу отдам жёнам – они её сохранят под твоим «бичом», ха-ха. Хорошая выйдет для них память! А ты теперь имеешь знак креста на груди – и носить его будешь до конца своей никчёмной жизни! Впрочем, не горюй, урус! Она будет не очень короткая, постараюсь, чтобы ты несколько дней подыхал в мучениях. Я тебе позора своего не прощу, сластолюбец похотливый, ко мне в гарем каждую ночь проникавший!

Ахмед прямо задохнулся от сжиравшей его изнутри ярости. Глаза горели огнём ненависти, а на губы опять наползла отвратительная улыбка. Старик ухватил пальцами его «мужское достоинство», сжав его до боли, словно желая вырвать с корнем.

– Я тебя сейчас выхолощу и оскоплю собственной рукой, дабы обиду смыть…

– Ты только и можешь холостить, – Юрий усмехнулся, хотя ему было до ужаса страшно. Но он продолжал хотя бы внешне сохранять невозмутимость, не желая вымаливать пощаду, которую всё равно не дадут. К чему тогда унижаться и выпрашивать милость?!

– Жаль, у тебя сабли не было в сарае, только ножи. Повезло тебе, старик, – будь добрый клинок, я бы тебя с твоими пастухами во дворе изрубил бы в куски. Вы же не умеете драться как воины! Голыми руками вас всех побил – тебе нос в кровь разбил!

– Ночью хотел всех убить, гяур?

– Зачем? Я не разбойник, а воин. Днём бы зарезал одного, взял бы саблю и посёк бы всех. Вы мне не противники. На коне и с луками – то да, тут вы бы победили, а на земле стоя, да на саблях – изрубил бы всех. Не веришь? Мы можем попробовать!

– Обмануть урус хочешь? Я не стану с тобой биться, ты нас можешь зарубить, хотя в такое раньше бы не поверил. Тем больше нам славы, что мы одолели такого воина, как ты. Юз-баши ты, урус, не меньше – нагло повёл себя! Может, и так!

Ахмед впился в Юрия глазами, горящими ненавистью. Галицкий продолжал сохранять невозмутимость на лице, пытаясь спрятать растущий в душе снежным комом ужас. Он понял, что сейчас его начнут резать, и старался придумать, что можно сказать, если не для избавления от мук, то хотя бы получить отсрочку.

– Сотник, значит, я угадал, урус! Что же, не так