Изгой - Герман Иванович Романов

чтобы мять извлечённые из чанов шкуры. Проверили на эту работу Галицкого, но тот оказался настолько слаб, что был с позором изгнан из дубильни, чему поначалу обрадовался – жить в пропитанном вонью помещении совершенно не хотелось. Лучше на степном, привольном воздухе…

Если бы он тогда знал о том, что его ждёт!

Вблизи от Кезлева, верстах в десяти, оказались владения Ахмеда – там у него было родовое стойбище. Юрий поначалу с интересом рассматривал две юрты: в одной проживал хозяин, в другой находился его гарем. Татарин имел две жены, одна другой страшнее и мерзостней – старую и чуть помоложе.

Вообще-то, у него ещё сыновей было трое – но двое, уже женатые, погибли в набеге, причем от казацких сабель. К таковым неприятностям работорговцы во многих поколениях привыкли: неизбежные риски в профессии, так сказать. И восприняли стоически, как предначертанную судьбу – кисмет! Все в воле Аллаха, а потому нельзя роптать!

На безутешных зрелых вдовицах срочно оженили младшего из сыновей – паренька, что стал приемным папашей трёх деток как бы в нагрузку: абсолютно прагматичный подход, раз калым давно уплачен. В селении их не было – кочевали с юным супругом в кибитке, так сказать, разделяя его в трудах.

И к лучшему – иначе бы Юрию совсем плохо стало. Ибо две оставшиеся мегеры изводили его всячески, лупцуя палками за любую вину, вольную или невольную, но чаще ими придуманную. А так как обе бабищи были вздорные, то избиения шли несколько раз на дню. Без выходных и проходных, как говорится!

– Урус, ты где, собака паршивая?!

Галицкий моментально вытер выступившие слёзы рукавом грязного и дырявого халата, машинально подтянул изодранные, ветхие шаровары и выскочил из глинобитного сарая, в котором занимался «шибко умственной работой», как он её с усмешкой называл, – укладывал кизяки на зиму. А ещё он их ежедневно готовил – процесс оказался несложный, но противный, однако лучше, чем в дубильне.

– Да, госпожа, я здесь! Кизяки укладываю!

Юрий склонился в поклоне перед старшей ханум. Толстой, с чёрными усиками над верхней губой и недовольно сжавшимся в куриную гузку ртом. Она была старше своего мужа Ахмеда лет на пять, а потому к пятидесяти годам ещё не подошла. Просто тут люди выглядели намного старше, чем в его времени, и многие сорокалетние считались стариками. И всё просто: раз внуки есть – значит, к тебе уже подступила старость.

– Кизяки укладываешь?

Голос бабищи, которую Юрий мысленно обозвал «Лошарой», чуть подобрел, но самую малость: она день напролёт наблюдала за рабом, всячески подгоняла гяура и считала, что если он остановился передохнуть хоть на немного, то является преступником.

– Пойдём, посмотрим, как ты их уложил, пёс!

– Хорошо, госпожа!

«Это добрый знак, что она меня собакой называет. Если бы гяуром окликнула, то всё, песец – отведал бы палки», – Галицкий с тоской посмотрел на увесистый дрючок в руках пожилой женщины, которым уже много раз его охаживали на удивление крепкой рукой. Плохо то, что увернуться от ударов было нельзя, как и прикрываться рукой.

В первый раз по незнанию он сделал это, за что был вначале нещадно избит татарами. А потом выдран плетью хозяином с предупреждением, что следующий раз за непокорство его просто охолостят как барана, без всяких затей, чтоб послушным стал. Такая перспектива ужаснула парня, и он стал на диво покладистым: всё же лелеял надежду вырваться из рабства и жениться, заведя детей, – на это несколько раз намекал Смалец.

– Так идём, пёс!

– Да-да, хозяйка!

Юрий заторопился, в душе радуясь, что многочисленные мазанки привёл в порядок. Сейчас они все пустые, но к зиме в них будут загонять для окота овец и жерёбых кобылиц. Вот тогда ему работы многократно прибавится, ибо татары-пастухи ничего делать не станут, когда есть в подчинении хотя бы один христианский раб.

А таковых в стойбище было трое: сам Юрий, малец-валах, речи которого он не понимал, а татарских слов для общения не хватало, и русская девица, пригожая, крепко сбитая, грудастая. Её можно было бы назвать красавицей, если не обращать внимания на покрытое рытвинами лицо, на которое даже смотреть неприятно. Впрочем, с ней он не общался ни разу – запрещено под угрозой немедленной кастрации. И это не шутка, как могло бы показаться в XXI веке, а спокойное предупреждение о наказании, которое последует неотвратимо.

– Так, вижу, что действительно уложил всё правильно. Тебе не в Ису надо было верить и поклоны бить, а работать! А так ты ничему не научился, бездельник. Ничего, я не таких невольников заставляла работать, и тебя научу! Снимай штаны!

– Зачем, госпожа…

От такой команды Юрий опешил, попробовал спросить, не поняв, зачем нужно оголяться. Но осёкся под грозным взглядом ханум, которая стала поигрывать увесистой палкой. Понимая, что играет с огнём, он приспустил шаровары и стоял молча, отчаянно краснея.

– А «он» у тебя ничего, потому делом сейчас займёшься!

Хозяйка подошла к нему вплотную и уцепила крепкими пальцами «хозяйство». Галицкий стоял окаменевший от накатившего страха, ни жив, ни мёртв, а в голове билась отчаянная мысль: «А вдруг сейчас мне всё оторвёт старая сволочь?»

Старая ханум не оторвала съёжившийся до размеров напёрстка «отросток», вышло всё гораздо хуже – она наклонилась над грудой кизяков, спустила шаровары и подняла полу халата. Юрий смертельно побледнел, увидев в потёмках сарая, в одиноком солнечном луче, дряблую женскую задницу впечатляющих размеров.

– Я не могу, госпожа…

– Я тебе не нравлюсь?!

От грозного рыка у Юрия ушла душа в пятки. Он прекрасно понимал, что может её здесь прибить, но то, что потом сделают с ним татары, и представить боялся. Степняки были очень большими выдумщиками по части различных казней и мучительств, он уже на них насмотрелся. И становиться жертвой экспериментов категорически не желал.

– Нравишься, ханум…

– Тогда что стоишь? А, у тебя не встаёт?! Это хорошо, бею Кезлева молодой евнух в гарем нужен, старый совсем ослеп, не может никак справится всего с шестью жёнами и наложницами. Ты его заменишь, завтра же за тобой приедут нукеры бея…

– Нет, нет, госпожа, он уже встаёт! Ты прекрасная ханум, лучшая роза Крыма, достойная цвести в садах Бахчисарая, Стамбула и Иерусалима. Ах, как ты прекрасна в стихах поэта, страдающего от импотенции и больного гонореей – он был бы рад утолить твои желания!

От дикого страха Галицкий стал лихорадочно молотить всякую чушь, стараясь выиграть хоть немного времени. Для спасения самого драгоценного, что у него осталось – превращаться в евнуха бея, да попасть под власть полудюжины озверелых от