Изгой - Герман Иванович Романов

– А год сейчас какой на дворе, Смалец?

– Червень начался, пятый день. А год… Вроде семь тысяч сто восемьдесят третий от Сотворения мира. Точно не помню, прости, княже. Отец Михаил так говорил, когда в летописи счёт вёл.

«Песец! Так я в будущем?! Ни хрена! Как всё тут изменилось, экология восстановилась. Постой! Сотворение мира? Что-то тут не так! Надо уточнить, наверное, мы о разных вещах говорим».

Юрия год ошарашил, он почувствовал в нём неправильность, припомнив, что в летописях счёт вели иначе, но как, он не знал, а потому спросил:

– А от Рождества Христова какой год?

– Вроде тысяча шестьсот семьдесят пятый, – не очень уверенно отозвался Смалец после долгой паузы.

– А что тебя Смальцем на польский манер назвали?

– Так ляха в котле сварил, жир с него казаки попросили вытопить. Жадный был пан, толстый, в маетке подати втрое собирал, жиду не доверял. Вот его и сварили, котёл испоганили.

Юрий молчал, переваривая информацию. Нет, он знал о давней вражде казаков к полякам, про зверства, что творили обе стороны. Но одно дело услышать о таком, а другое – лежать рядом с человеком, что самолично смог столь зверским способом умертвить другого.

«Так, сейчас июнь 1675 года, разница в исчислении лет 5508 – надо же, счёт я не забыл. И что мне даёт эта дата? А ровным счётом ничего! Не историк я ни разу, что тут скажешь», – подумав, Юрий решил продолжить разговор.

– Я припоминаю, что свитки прятал с вислыми печатями, крест рубиновый и перстень с печаткой льва гербового. Я ради них в обитель приехал? Чтоб схоронить в месте тайном?

– Да, к настоятелю отцу Михаилу, княже. А где прятал – никому не говори, даже мне. То родовые грамоты твои, тайные, много значат. А что в них написано, не ведаю, не читал.

– Грамоте разумеешь?

– Дьячок научил писать и читать немного.

– Неплохо. А я помню, что писать могу, а как – не знаю, – с деланым безразличием отозвался Галицкий. – Вижу, что буквицы выписываю, не думаю, что сумею.

– Сможешь, княже, хотя по первому разу будет трудно.

– А тебя как татары повязали, Смалец?

– Так тебя прикрывал, пока ты в своей свитке бурсачей в терн сиганул с мешком. Татарин в тебя из лука стрелу пустил, а я его из пистоля свалил. Ты успел тогда скрыться, за тобой токмо один погнался, а меня конём стоптали. Увернуться не успел, будь сабля в руке, то иначе бы вышло, – в голосе Григория просквозило сожаление.

– Я ведь тоже в свитке бурсачей был, как ты велел, вот и приняли за богомольца. Говорил же тебе, давай саблю свою возьму, из пистоля стрелять тебя научу. А ты мне – вера убивать не дозволяет! – в голосе казака прорвалось до поры скрываемое раздражение.

– Глядишь, вдвоём и отбились бы от нехристей. Ты же княжеского рода, Юрий Львович, должен же в тебе дух воинский сыграть. Не дело это юношей учить, науки постигать. Воевать надобно!

– Да, надобно, вон что с бабами творят…

– А твои они, беда, княже? Дырка, чай, не замылится! Бабья их участь такая: то мужиков рожать, теперь татарву плодить начнут. Да они все магометанство примут, твари ушлые – на мордах уже написано, постанывают похотливо – татары таких особенно любят. А там если не жёнками, то наложницами обязательно разберут.

– А мужики?

– Так они на то и мужики, не казаки! Тоже от веры православной большей частью отрекутся! Потому что ушлые они больно. За казачьими городками поселились и довольны – от ляхов сбежали, земли много запахали – места привольные! Податей куреню не платят, а казаки их защищают. Вот и поплатились за жадность свою!

– А казаки что…

– А нет здесь казаков, княже, – перебили всех татары, а казачата разбежаться успели по дубравам. А баб и девок, кого схватили, ссильничали да потроха взрезали – из казачки рабыни не выйдет, найдёт время и прирежет хозяина, его жён и деток! Случаев таких много, вот татары в опаске и держатся, люто нас ненавидят. Кто, княже, вольности хлебнул, в рабах жить не захочет – лучше смерть принять!

– А девок пошто на телегах везут?

– Таких не трогают – проверили на девственность всех. Товар дорогой – цена в десять раз больше. Портить его нельзя, за бесценок отдавать придётся. И бить нельзя, кормить хорошо нужно – перед продажей всех раздевают, – казак зло хохотнул: – Как привезут – половина из девок сразу смекнёт, что дальше делать. В магометанство пожелают перейти, скажут османам сразу, как увидят. И всё – дело сделано. Татарва только зубами заскрипит. Их теперь только в наложницы или жёны продавать в Царьграде будут. В гаремах пашей русские девственницы ценятся, даже у султанов таких много.

Григорий, такое ощущение, хотел сплюнуть от отвращения, но, видимо, слюны не оказалось в пересохшем рту.

– А ребятёнки малые, тех магометанами сделают, а некоторые в янычары попадут – орты их исключительно из обрезанных бывших христиан составляют. Люто дерутся против нас, как звери! Ладно, княже, давай спать, а то чуть свет в дорогу погонят – а нам силы нужны. Сегодня сбежать лучше не пытаться – татары настороже будут. А дальше посмотрим, может нам случай и выпадет с Божьей помощью.

Юрий долго лежал, не смыкая глаз, и потрясённо смотрел на звёздное небо, ошеломлённый рассказом своего казака, что княжеским слугой оказался.

В голове всё смешалось в причудливую картину, о которой он раньше и не знал. Парень чуть слышно прошептал:

– Как всё здесь непросто и запутанно…

Глава 11

– Не свезло нам, пан, уж больно татары настороже были, – казак шептал в ухо горячечные слова. Которую ночь они все лежали рядом, усталые до невозможности. Юрий стёр ноги, еле шёл, поддерживаемый Григорием, крепко бравшим под руки, благо татары разрешили это делать.

– Виданное ли дело – все ночи крымчаки полон свой проверяли, ноги и руки спутывали. Никогда о таком не рассказывали, кто из неволи домой вернулся. Думал, пал в степи будет, кто-то из казаков его устроит, так трава зелёная, ей высохнуть время надобно, а старая, видимо, весной сгорела. Эх, несчастье какое…

Смалец заскрипел зубами от бессилия. Первые две ночи они ждали возможности сбежать, перегрызя верёвки. Однако караульщики оказались бдительными на диво, часто подходили и смотрели на спящих на земле рабов. А потому они просто засыпали, ведь утром нужно было снова идти, а тебя при этом плетью подгоняют.

Какой тут побег под таким надзором?!

Дорога до Перекопа заняла