Изгой - Герман Иванович Романов

мной полученного позавчерашним днём. И его прямым потомкам! И тому из них, кто земли отчие обратно вернёт или будет признан равными по достоинству властителями в том его законном праве! То пусть тогда он и станет королём!

И эти две грамоты завещаю хранить вечно, с двумя золотыми королевскими коронами нашей земли, что в казне моей, а также с крестом и печатью первого короля Даниила Романовича! В глубокой тайне хранить, чтобы сын мой или потомок мог предъявить их в своём праве!

Владимир Львович остановился, задумчиво теребя вислый ус, а затем уверенным голосом произнёс:

– Будет хорошо, если я признаю Льва незаконнорождённым и грамоту подпишу, что жалую ему городок и владения. Эта будет явная, для литовского князя Любарта и ляхов, чтоб их в заблуждение ввести. Серебряный аргировул прикрепим печатью, ему поверят и владения у моего сына отбирать не станут. А имя его будет Лев Владимирович Галицкий! А ты, тысяцкий, за свой род клятву принесёшь с сыновьями, что служить ему будете верно, и сию тайну сохраните и потомкам передадите в секрете держать!

– Клянусь, княже! Всё исполним!!

– Золото из казны этой ночью всё вывезешь и спрячешь, немного монет оставишь. И все драгоценности, и серебра половину. В киевской Лавре настоятель мне предан – он грамоты спрячет, и вклад богатый ему дашь. А ещё он иеромонахов подготовит, но ты одному сыну заповедай сан принять, но лишь после того как наследников воспитает. И внуку также – кто-то из потомков твоего рода в Лавре ту тайну хранить будет с бережением, а в нужный час её откроет!

– Сделаю, княже! Исполню волю твою!

– И пусть летопись рода моего ведут, и свитки о том хранят. Пусть даже через триста лет потомки мои, Романовичи по праву, на стол отчий и дедичий со славой возвернутся!

Глава 9

«Почему он на меня так смотрит, непонятно?!» – Галицкий тяжело вздохнул, покосившись на соседа по «связке» – измордованного мужика лет сорока, с большими натруженными ладонями, с лицом в синяках и ссадинах. Из одежды на невольнике одно нательное бельё, порядком изорванное и в кровавых пятнах, а ноги босые. Впрочем, обуви у захваченных пленников не имелось, за редчайшим исключением. У некоторых имелись чоботы из заячьих шкурок, порядком изношенные и, видимо, не представлявшие для разбойников ценности. В отличие от его кожаных сапог, отобранных ещё на берегу Донца.

Дорога измотала Юрия совершенно, и, если бы на пути он с полчаса не отдохнул у ручья, то вряд ли догнал обоз удачливых степных разбойников. Повезло и в том, что последний двигался медленно – быки ведь не лошади, идут неторопливо, человек их обгоняет быстрым шагом.

Галицкий рассмотрел телеги и повозки – ими правили обычные селяне, понукая лошадей и быков. А там наваленные груды разнообразной крестьянской утвари – котлы, домотканое сукнецо, туго набитые мешки, топоры, мотыги, вообще инвентарь непонятного назначения и прочее, прочее, прочее. Посреди разнообразного добра сидели ребятишки – испуганные, притихшие и молчащие. А с ними девицы в сарафанах – причём было видно, что их не били и не насиловали: одежда не порвана, на лицах нет синяков и ссадин, и обувь не снята.

Странно, почему к ним такую милость проявили упыри, что без всякой жалости измордовали всех пленников?!

За возами на длинных и толстых верёвках бежали пленники – избитые и ободранные, в истерзанной одежде, грязные и запылённые. Видимо, многие падали в пути, и татары их тут же поднимали плетьми. Проверенный способ придать силы и ускорение.

«Что творят, суки червивые, что творят! Да за такие вещи нужно всех вырезать повсеместно, невзирая на пол и возраст! Наловили людей, повязали, кого убили, всех избили, а теперь волокут на продажу! И ещё гарцуют, веселятся – много, видимо, награбили!» – Юрий посмотрел на конных татар.

Те вытянулись цепочкой вдоль возов, обычно парами, и смотрели на пленников постоянно, даже когда переговаривались между собою. За всадниками шли заводные лошади, причём не в поводу – а это говорило об отличной их дрессировке. И вряд ли с помощью плети, как несчастных полонянников.

Невольникам разговаривать между собой не позволяли – Юрий несколько раз видел, как лупили плетью разговорчивых без всякой жалости. Поневоле тут притихнешь – целее спина будет.

– Ой, лишенько, диток повбивали! Изверги!

Где-то впереди раздался дикий вопль – закричала женщина. А затем послышался яростный, тоскующий вой, и столько было в нём звериной ненависти, что Галицкий содрогнулся всей душой.

Это ведь как надо довести бабу, чтобы она волчицей завыла на всю степь, и при этом надрывно смеялась?!

Обоз встал – пленники испытали облегчение от короткой остановки. Их порядком шатало, ведь они проделали долгий путь. Никто не ел с самого утра, а то и с ночи, ни крошки во рту, а попить воды удалось лишь раз у ручья. Невольников осыпали руганью, нещадно избивали плетьми. Старались зацепить каждого, на ком прищуренный взгляд степняка остановился.

Всех женщин, судя по их разорванной одежде, затравленным взглядам и синякам, ещё прилюдно изнасиловали, подвергли всяческому глумлению, радостно смеясь при этом.

Татары кинулись к той «грозди», откуда раздавался дикий вопль матери, потерявшей в одночасье детей, и он прекратился, тут же сменившись жалобным криком и причитаниями. И снова вопль – но уже идущий от немыслимой и непереносимой боли, от которого Юрий содрогнулся в страхе, не желая даже представлять, что татары делают сейчас со своей несчастной жертвой, находящейся в их полной власти.

– Не отводи взора, иначе тебя так же прикончат. Не отводи, ради Бога! Стерпи – иначе худо и мне будет!

Мужик к нему лица не поворачивал, вроде стоял безучастно, но его шёпот обжигал ухо. Однако тут обоз снова тронулся под заунывный женский вой, что раздавался впереди.

– Смотри, урус, всё смотри! Так будет с каждым, кто себя плохо поведёт и не будет послушным!

Степняк в грязном халате говорил на русском вполне понятно. Именно так Юрий и воспринял его слова. И он повернул лицо в левую сторону, понимая, что любое непослушание будет подавлено на корню жесточайшими наказаниями.

И тут Галицкий увидел в стороне бьющееся на траве обнажённое женское тело, а разглядев, едва удержал тошноту. Такого зверства он даже не предполагал в самых кошмарных своих подозрениях. И проделано оно было столь быстро, как могут только выполнить палачи, имеющие огромный опыт подобных казней.

На земле лежала несчастная истерзанная баба и горестно мычала окровавленным ртом – судя по всему, ей вырезали язык. А заодно отрезали нос, уши и