Изгой - Герман Иванович Романов

– Хр…

Юрия рабская участь не прельщала – он отчаянно боролся за свою свободу, отчётливо осознав, что нужен степнякам живым. Правая рука ухватила рукоятку ножа, и через пару секунд острая сталь полоснула по вервию. И тут же локоть стянуло новой петлёй – второй татарин дико заорал, и его конь рванулся на берег, выволакивая за собою вертящегося карасём на леске Галицкого, что до последней секунды продолжал борьбу. И окончательно лишившегося сил, когда лицо уткнулось в траву.

– Якши, урус, якши кол!

От пинка в бок Юрия скрючило, и только тут до разума дошло понимание: татары не убили его лишь потому, что посчитали хорошим рабом, которого можно выгодно продать на невольничьем рынке. «Якши» ведь означает «хорошо», про русского они сказали, остаётся только «раб». А как иначе – русский либо мёртвый враг, либо живой раб – других ипостасей в мировоззрении «людоловов» для них просто не предусмотрено.

– Суки червивые… – только и смог прохрипеть Галицкий, когда очередным пинком его перевернули на спину.

Он побоялся раскрыть глаза, только хватал воздух широко открытым ртом, как вытащенная на берег рыба. Мысль о том, что сейчас с ним могут сотворить эти нелюди, ужасала. Он в их полной власти, и за сопротивление в монастыре ему запросто вскроют саблей живот или разрежут живого на множество кусочков: «Вот почему никогда нельзя сдаваться в плен – лучше конечный ужас, чем ужас без конца в ожидании как смерти, так и её прихода. Придётся умирать, хоть и не хочется».

Странно, но он успокоился и смирился с собственной участью, даже выплюнуть из себя ругань не хотелось, да и сил на неё не оставалось. Боялся только, что пытать начнут, причём не с целью выбить информацию, которой у него просто нет, а так, попросту удовлетворяя кровожадные наклонности. И лишь одно обстоятельство немного приглушало отчаяние – свитки, рубиновый крест, печатка и золотые монеты – никогда не станут татарским достоянием. Найдёт кто-нибудь из потомков заваленный камнями лаз (он это сделал заранее, дабы зверьки не погрызли пергамент), и обретёт всё это богатство, только пусть правильно им распорядится: «Да, прав был один писатель – нужно не только прожить достойно, но и суметь так же принять смерть. Сейчас ударят саблей в живот, и станет очень больно. Буду умолять и плакать, но их сердца не задобришь – у татарвы камень там, они хуже нелюдей».

– Якши, урус!

Татары о чем-то переговаривались между собою глумливыми голосами, да еще с очень нехорошим смешком. Их было вокруг него с десяток, не больше. Будь перед ними сейчас Рэмбо или кто-то другой из крутого спецназа, то может быть победил бы их всех, но не Юрию сейчас нападать – ничего врагам он сделать не сможет. А его участь определяется сейчас, и принимать ее придется покорно. Даже ругаться не стоит – придут в ярость крымчаки и начнут по-настоящему, с природным зверством, пытать. Так что остается только молиться и надеяться на Божью помощь.

Галицкий с покорностью ждал боли, однако совершенно неожиданно горячая струя обожгла ему лицо. Он открыл глаза и от жуткого удивления онемел: татарин распахнул полы халата и мочился прямо на его лицо. Деловито так – как пёсик метит на столб.

– Ты что творишь, падла?!

Попытка вскочить на ноги была загашена несколькими пинками, от которых Юрия скрючило от боли. Горячая моча продолжала литься на его голову – татары совершали этот увлекательный для них процесс поочерёдно, дружно смеясь, пресекая болезненными ударами любые попытки возмущения, пусть даже словесные.

«Обоссали с ног до головы, как забор кобели пометили! Ниже плинтуса меня опустили, показывая новое место в жизни – бесправного и бессловесного раба, с которым можно сотворить всё, что на скудный ум взбредёт и душе их поганой будет угодно! – несётся паровозом в голове. – Надо терпеть – может быть, удастся выбрать удачный момент. Сбежать и отплатить им той же самой монетой. Таких обид нельзя прощать этой немытой сволочи!»

Татары захохотали – «душ» прекратился. Юрия подняли на ноги, он открыл глаза, и тут ему стало по-настоящему страшно, даже зубы защёлкали во рту, прикусив язык.

– Кисмет!

К нему подходил раскоряченной походкой татарин, что только подъехал и спешился. Знакомая морда – на лице кровь, нос картошкой, глаза синевой заплыли, но сверкают яростно. А в руке сабля, кончиком направленная Галицкому прямо в живот.

«Всё, конец мой настал! Второй раз носяру я ему не сверну – настороже, гад, да и сил у меня больше нет. А глаза как горят – одной только злобой, видимо, решает, как меня побольней зарезать, харакири сделав, – мысли летят стрелой. – Да, погано умирать буду, долго и в страданиях. Может, что-нибудь сказать ему душестрадательное, чтоб от ярости задохнулся и меня зарубил?!»

– Как яйца у тебя, не округлились?! Ничего, хоть у одного баклана татарского деток больше не будет, ублюдков мелкотравчатых. Козёл ты похотливый, конина педальная…

Юрий ронял слова как камни, отчетливо понимая, что другого варианта у него просто нет и уже не будет. Лучше сразу принять смерть от сабли, как те убиенные монахи, а не подыхать от пыток, визжа и скуля. И, на секунду остановившись, чтобы перевести дух, Галицкий окрепшим голосом высказал свои пожелания подошедшему вплотную татарину:

– Чтоб тебе одну свинину жрать и на хряке ездить! А дети твои поросятками будут…

С внезапно исказившимся лицом степняк резко ударил его по голове рукоятью сабли. Юрий вскрикнул, прижал ладонью рану, чувствуя под пальцами горячую кровь и сдвинув лоскут кожи с волосами. И тут же его ударили ногой в пах – теперь руки дернулись в обратном направлении, схватившись ладонями за «причинное место».

– Уй, блин…

Татары громко засмеялись от вскрика Юрия, что округлевшими от боли глазами смотрел на истязателя. А тот ухмыльнулся: по жуткому оскалу на лице с куцей бородёнкой и щелками глаз стало ясно, что крымчак вполне понимает русскую речь.

– Ти совсем глюпий, урус! Сабли нет рука, а обидные слова говоришь, да?! Совсем тупой башка! Секим делать надо!

Степняки засмеялись, а «крестник» Галицкого даже не улыбнулся, продолжая свою речь:

– Но я не буду секим глюпий башка! Ты говоришь, что деток у меня не будет?! От ханум не будет, я в наложницы тебя, урус, возьму! Год тебя тоби буду, два года тоби, три тоби! Пока рожать не начнешь…

Двое татар, видимо, понимавших русскую речь, заржали