Изгой - Герман Иванович Романов

и тут же перевели слова – теперь смеялись все татары. От ясно очерченных перед ним перспектив Юрия обуяла животная ярость, и он кинулся на оппонента, желая только одного – порвать ему глотку…

Глава 8

«Почему меня не зарезали?! Так было бы лучше!» – Галицкий еле переставлял ноги, хотя лошади перешли с лёгкой рыси на шаг. Сил совсем не осталось, пот, моча и кровь спеклись коркой на его коже. Надрывно болели ступни, саднило запястья, лёгкое безумие начало одолевать разум – происходящее всё больше и больше походило на кошмарный сон, в котором нельзя проснуться.

На берегу Донца татары не только не убили его, даже не стали дальше избивать – просто свалили на траву, сдёрнули с ног сапоги, связали руки арканом, конец которого прикрепили к седлу. И тронулись в путь, переговариваясь между собой – а Юрий побежал следом за ними, привязанной собачонкой. Поначалу он стонал и ругался – колючки раздирали ему ступни, но потом потихоньку привык к боли. Несколько раз упал – тогда приходилось совсем плохо. Его волокло вслед за лошадью, и он буквально насаживался всем телом на шипы, веточки и камни, встречавшиеся на пути.

Один раз на память пришло, что людей так и казнили – привязывали за лошадью и гнали ту по степи. А она волокла следом человека – через несколько вёрст ещё живой, но ободранный полутруп можно было закапывать или бросать в чистом поле на поедание дикому зверью. Однако татары вели себя иначе: несколькими ударами плетью по спине или рукам, а то и по голове, крымчаки заставляли Галицкого подняться на ноги. Терпеть боль он был не в состоянии, и безумный бег продолжался.

Сильно припекало солнце, безумно хотелось пить. В горле пересохло так, что язык распух и, как казалось, превратился в наждачную бумагу. Аркан постоянно дёргался, вытягивая вперёд связанные руки, а плети жгли, жгли и жгли его многострадальную спину.

Юрий уже ни о чём не думал, а просто бежал следом, шатаясь на чудовищном поводке. Безразличие и тупость, даже равнодушие к собственной судьбе – такого состояния он никогда не испытывал в своей жизни. Галицкий ощущал себя безропотной скотиной, а не человеком, понимая, что татары взирают на него как на раба.

Да и как протестовать прикажете – грозить заявлениями в полицию или писать в ОБСЕ?!

И не покричишь от бессилия – плеть причиняла жуткую боль, сравнимую с ожогом или шоком от контакта с электрическим током. Даже сейчас, в состоянии безразличия к самому себе, он больше не хотел испытывать её хлёсткие удары. Потому и шёл, почти ничего не видя, хрипло дыша, постанывая и шатаясь. Юрий сейчас отдал бы всё на свете за глоток воды и возможность просто рухнуть в траву, что показалась бы ему пуховой периной – настолько он вымотался.

«Голоса? Или мне кажется?» – парень поднял голову.

Освещённая ярким солнцем степь расплывалась перед глазами, и смотрел он на неё, словно через мутное стекло. Постепенно наступило прояснение – он увидел длинную вереницу разнообразных повозок, которые тащили парные упряжки коней и быков. И люди – множество невольников шли за ними следом, накрепко привязанные верёвками.

Однако татары не стали преследовать обоз, наоборот, они остановили лошадей. Юрий в недоумении немного постоял – впервые от него не требовали бежать дальше, и без сил опустился на траву. С минуту сидел на ней, а потом свалился на бок. Боли он не ощущал, только тяжёлую свинцовую усталость, что разлилась по всему телу.

– Карош урус, якши раб, – над ним раздался голос старого «знакомца» – ухмылявшийся и глумливый. Руки дёрнуло. Галицкий ожидал пинок сапогом в бок, но к его несказанному удивлению, удара не последовало – у татарина явно было хорошее настроение.

– Вода! Туда!

Степняк ткнул рукою в сторону небольших зарослей густой травы в балке, более высоких, чем степной ковыль. Идти было далековато, но слово «вода» для него стало притягательным. С трудом Галицкий поднялся на ноги, с удивлением обнаружив, что его руки развязаны. И, шатаясь, пошёл вперёд, невольно убыстряя шаг.

Всё кругом истоптано копытами и покрыто колёсными следами повозок – видимо, обоз тут останавливался на короткий привал. Здесь набирали воду и поили лошадей перед дальней дорогой через всю степь – именно такие ручейки и речушки, но более всего колодцы, были единственными источниками воды в обширном «Диком поле», где кочевали ногаи – все четыре их орды являлись покорными вассалами крымских ханов.

– Вода?! Не обманул, скотина… – Манящая гладь узкого ручья притягивала взор.

Шатаясь и постанывая, Юрий доплёлся и буквально рухнул в воду. Он пил, стоя на четвереньках, жадно, не обращая внимания на проплывавший мусор. Теперь ему не пришло в голову, что такую воду пить нельзя, ведь выше по течению татары поили лошадей, а ещё дальше двое степняков набирали воду в кожаные бурдюки, делая запас в дорогу.

Весьма наглядная и доходчивая иерархия: вначале пятеро господ в грязных, вечно нестиранных, засаленных халатах, затем с дюжину низеньких степных лошадок. А в самом низу социальной пирамиды – абсолютно бесправный, избитый и обессиленный русский раб. Невольник ничего не имел, только определённую продажную цену на рынке, от которой ему, понятное дело, не перепадало ни крошки.

Однако сейчас Юрию было не до размышлений о сущности рабовладельческого Крымского ханства, он лежал посередине мелкого ручья, совершенно не обращая внимания на взбаламученную и грязную воду. И блаженствовал: усталость медленно уходила, боль слабела, становясь ноющей, а солнце уже не припекало, как раньше.

Почувствовав себя немного лучше, Галицкий уселся прямо в ручье и принялся внимательно осматривать свои опухшие ступни. От прикосновений пальцев отмытая от множества корост кожа ощутимо болела, кое-где снова начала выступать кровь.

Юрий с трудом выбрался на берег – стирать одежду не стал, опасаясь, что немытые вечность татары могут воспринять это обыденное для чистоплотного человека действо крайне неадекватно. И он снова полной мерой огребётся от них пинков и плетей, а этого сейчас ему очень не хотелось. И так всё тело покрыто сплошными синяками, ссадинами, ушибами, порезами, а кое-где и неглубокими ранами, большинство которых было нанесено именно татарскими плетьми.

Рубашка и штаны порваны во многих местах, и очень скоро превратятся в лохмотья, которые в прошлой жизни он бы просто выбросил, а сейчас будет бережно сохранять свою единственную одежду. Вот так в жизни и бывает – начинаем ценить то, что раньше обесценивали. Надо только потерять необходимое, чтобы бережно сохранять оставшееся.

«Мне нужно было оставаться на время