Изгой - Герман Иванович Романов

одну грудь. Женщина была в сознании, о чём свидетельствовали выпученные глаза, только хрипела и пыталась встать на вывороченные ступни. Руки за спиной были связаны, несчастная изгибалась, пытаясь вытянуть из задницы вбитый туда толстый кол.

– Смотри, урус!

Громкий голос татарина заставил Галицкого собраться с духом – такой смерти себе он не желал категорически. Так и прошёл мимо мученицы, не закрывая глаз и с трудом сдерживаясь от матов. Из его глаз потекли слёзы, сдержать их он не смог.

Впрочем, судя по многочисленным всхлипам, плакали многие в «грозди», однако затравленно молчали, дружно повернув головы к обочине. И все смотрели на казнённую женщину.

«Вот так и добиваются покорности и полного подчинения! Страхом, жутким страхом и бесчеловечной жестокостью к любому, кто пытается хоть как-то сопротивляться. И тем ломают волю! И в Крым мы придём уже полностью морально сломленными и перечить новым хозяевам уже не будем!» – Юрий мерил шагами пыльный шлях, уводящий его от родины, пусть и обретённой им снова во вроде бы давно прошедшем времени. А сам думал над своей будущей долей – его уводили рабом в далёкий Крым, а память в народе – штука такая: зло может помнить столетиями.

Крымское ханство оказалось уникальным явлением в европейской истории данного времени. Это государство, в котором главная масса населения, татары и ногайцы, не занимались никакой полезной экономической деятельностью, даже вроде бы привычным для них скотоводством, которым и должны были заниматься, как все нормальные люди.

А зачем им этими делами заморачиваться, если всё могут исполнять рабы, причём гораздо лучше, чем сами татары, возьмись они хозяйствовать. Так создалось рабовладельческое государство, где главное занятие всех мужчин заключалось в промысле невольников. Почти каждый год устраивался набег на соседей, а иногда и два-три, порой на несколько приграничных земель сразу, для грабежа и захвата «живого товара».

Увозили всё подчистую, старались выгрести зерно в первую очередь. В Крыму никогда не сеяли и не пахали землю. А кушать хлебушко, что характерно, хотели все немытые с рождения «господа». Но зачем покупать зерно, платить за него серебряные акче, гроши и копейки, если можно совершенно бесплатно силой отобрать его у соседей, оплатив положенные в торговле счета не деньгами, а острой сталью.

Рабы были самой ходовой валютой – они выполняли все работы, «господа» лишь взирали за их трудом и при необходимости наказывали нерадивых или строптивых. Невольники стекались в Крым с разных сторон – пятая часть оставалась, а большую массу отвозили в Оттоманскую Порту, где их как скот, только двуногий и говорящий, продавали на рынках. Рудники, гаремы, галеры, дома зажиточных турок нуждались в постоянном поступлении «живого товара», причём в большей массе состоящего из русичей – Украина и южнорусские земли разорялись нещадно.

Постоянные набеги из года в год, и многотысячный уводимый полон, тысячи возов, забитых награбленным добром!

Система, отработанная не то что годами – веками!

Глава 10

«Только не сойти с ума, лишь бы не тронуться разумом в этом жестоком и безумном мире!» – Галицкий зажмурил глаза, стараясь не смотреть на творящееся кругом непотребство.

Была бы возможность, то заткнул бы уши, но приходилось всё слышать. Юрий только тяжело вздохнул, покосившись на прилёгшего рядом мужчину, совершенно ему незнакомого, с сединой на висках. Он шёл впереди связки невольников, в изодранной одежде, покрытой окровавленными полосками. Видимо, оказал татарам яростное сопротивление, раз его так безжалостно посекли плетьми, хлеща со всей силы.

– Ой, мамо, мамо…

Девичий крик от повозки прервался, раздался глумливый смех татарина. Рядом стонала женщина, пыхтел насильник, другой стоял поблизости, уже удовлетворивший похоть, и сопел.

Массовое изнасилование продолжалось уже больше часа – разбойники, как встали на привал, заставили рабынь развести костры и варить в котлах мясо, пустив на забой захваченных коров и быков. А вот мужчин не тронули, продолжая держать их связанными в одной «грозди», причём проверили, как связаны запястья.

После того как все напились из мелкого и грязноватого ручья, второго, встреченного за день, стоя на четвереньках как скот, связки «живого товара» отвели обратно к повозкам. Юрий напился вволю, хотя вода шла взбаламученная, с мусором – вдоль ручья пили десятки, если не сотня рабов и рабынь. Но он не обращал внимания, настолько одолевала его, как и всех, жажда.

Привязав рабов обратно к повозкам, татары даже бросили им куски чёрствого хлеба и окаменевшие лепёшки – именно одна такая и досталась Галицкому, вместе с просфорой. Последняя, видимо, трофей из разграбленной обители, куда он так неудачно предпринял вылазку.

– Ой, мамо…

Девица всхлипнула и замолчала – насильник, ухая как филин, поднялся и стал завязывать верёвку на штанах. Юрий только зубами заскрипел от копившейся в нём ярости.

– Не надо, княже, им не поможешь, а себя погубишь…

Сосед, притворяясь спящим, зашептал ему в ухо. Юрий вздрогнул от неожиданности, в голове испуганной птицей заметались мысли, подхлёстываемые воображением.

«Он меня принял за убитого пращура, благо мы с ним немного похожи – а ещё отрицали генетику. Следовательно, моя версия о происхождении была правильной. Знать бы только, за кого меня приняли?!»

– Терпи, княже. Даст Бог, выручат нас…

Однако уверенности в голосе говорившего мужчины не проявилось; видимо, он сам не рассчитывал на скорое освобождение. Галицкий решил пойти ва-банк, рискнуть:

– Ничего не помню, голова болит. А как меня зовут?

– От удара сильного люди порой память теряют, – после долгой паузы отозвался сосед, в голосе прозвучало явственное беспокойство. – Молиться будем, Господь не без милости, глядишь, память к тебе, господин мой, Юрий Львович, и вернётся. Не будем к тебе внимания привлекать – если узнают, что ты потомок князей галицких, будет плохо. Так что я к тебе как к пану обращаться буду, прости.

Сосед приподнялся немного, делая вид, что переворачивается в беспокойном сне, потом улёгся обратно на тёплую землю. Голос тихо прозвучал с нескрываемой тревогой:

– Голова у тебя крепко разбита, пан Юрий. Плохо – как бы нагноения не пошло. С утра я тебе на рану помочусь, а ты мне на плечо – плохая там боль, тягучая.

– А тебя как звать?

– Григорием меня зовут, княже, прозвище моё Смалец с детства. Слуга я твой верный, двадцать лет правдой служу. Ничего, пока мы в дороге, расскажу всё, что знаю, а там к тебе память и вернётся. Бывает так часто, что люди её теряют, а потом она сама возвращается обратно.

Шёпот снова обжёг ему ухо, и опять Галицкий не ощутил уверенности в голосе соседа, который оказался слугой ему. А потому осторожно