Изгой - Герман Иванович Романов

сексуального голода женщин (бей преклонных лет старик – он его раз увидел с расстояния), Юрию категорически не хотелось. И хотя у него давно не было женщины, но сейчас он абсолютно не испытывал возбуждения, а лишь липкий страх.

– Ты говоришь, как настоящий поэт! Мне сказали, что ты в медресе пророка Исы не только учился, а ещё и учил. Первый раз вижу образованного гяура, и, надеюсь, в последний!

– О нет, госпожа, я постараюсь утолить страсть в твоих чреслах и разбудить костёр познания! Просто день был тяжёлым, а меня плохо кормят. Ведь если ветки не подбрасывать в пламя костра, то оно погаснет. Но если кормить огонь хорошим кизяком, то он сотворит чудеса и согреет уставшую от житейских хлопот прекрасную пэри.

Прозвучавшая угроза в голосе ханум была настолько явственной, что Юрий выдал чуть ли не соловьем любовную руладу. И отчаянно краснея, матеря себя последними словами, приступил к ублажению старухи, используя знания из отдалённых времён…

Глава 14

– Вот и стал ты жиголо, князь, – Галицкий зло хохотнул и принялся отплёвываться, что делал каждое утро на протяжении вот уже месяца. Но плюйся, не плюйся – Юрий постоянно ощущал, что влез в какое-то дерьмо, от которого ему вовек не отмыться.

И тем более болезненным было ощущение от того, что его рабская участь значительно облегчена, если сравнивать с первым месяцем пребывания в неволе. Тогда его избивали каждый день, на теле – сплошные синяки, проснуться для него утром стало величайшим страданием. Вечно невыспавшийся и голодный, он месил ногами центнеры дерьма с пересыпанной травой и соломой, и потом лепил из них «куличики» голыми руками, потеряв всякую брезгливость в «производственном процессе». Метался по стойбищу как угорелый, пытаясь всё успеть сделать – и всё равно получал палкой по хребтине без всякой жалости.

«Ты никчёмное существо в этом мире, князь. Ты даже кизяк лепить не умеешь – сейчас пацана из города привезли, совсем малого, а он за день их налепил вдвое больше, чем ты. И управляется на диво быстрее, и две этих упырихи его палками не бьют, довольны! Правда, и тебя не бьют, только пару раз от старика перепало, когда сюда приезжал проверять. А бабы его быстро выпроваживают, чтоб не мешал утехам прелюбодейским. Сбылась мечта моего подросткового дрючуна – я почти каждую ночь провожу в гареме с двумя тёлками, обучая их ремеслу из фильмов „дас ист фантастиш”. Пожалуй, это единственное ремесло, что ты умеешь делать в этом мире, и самое прибыльное, господин проститут… Или мужского рода как звучит проститутка? Ты даже правил грамматики не знаешь! Какая с тебя польза в этом мире, кусок свиного дерьма!» – Галицкий растянулся на вполне приличной кошме, а не той ветоши, по которой скакали блохи вприпрыжку – эту он хорошо выбил.

Халат и шаровары у него были хоть и потрёпанные, но вполне сносные, и даже приличные, в сравнении с одеяниями других рабов. Да и в отдельном сарае жил, почти как белый человек среди негров – читал в детстве книгу о страданиях чернокожих, правда, как она называлась и о чём там шла речь, не помнил совершенно, как ни пытался.

– Хоть так жизнь изменилась, будем считать, что к лучшему, – Юрий пододвинул плошку – там было целое богатство, немыслимое для любого раба. Горсть изюма, немного халвы, кусочек чего-то сладкого, похожего на пастилу, – сегодня баба расщедрилась, та, которую он «Кощеем» нарёк. Худая как жердь, видимо, глисты целым батальоном завелись, совершенно плоская, без грудей немочь, но мать красавицы Зульфии.

– А изюм вполне хорош, и без косточек!

Юрий прожевал горсть, сыто рыгнул. Кормили теперь его не сказать чтобы хорошо: татарки давали ему всё то, что сами ели, как говорится, с собственного стола. Только кушали они не ахти – баранина да, её варили чуть ли не каждый день. Вначале казалась очень вкусной, а теперь слишком жирной. Лепёшки пресные, брынза, часто перепадал кумыс. Пойло из перебродившего кобыльего молока показалось отвратным, но потом привык как-то, теперь даже вкусным находил и немного бодрящим.

Сладости, типа содержимого плошки, ему перепадали часто – татарки отдавали их ему постоянно, подкармливали вкусненьким, чем могли, дабы «пламя любовного костра не угасло».

– Не жизнь, а ягода-малина, только на душе чего-то дюже сильно погано. Будто сволочь я последняя, и дела творю подлые!

Юрий в очередной раз отплюнулся и мучительно покраснел, припоминая, что было прошлой ночью. Какое-то свингерство сплошное, барахтанье в клубке, потные тела тёток, которым он задал жару. Поначалу он всё никак не мог толком раскрепоститься, но с каждым днём становился всё уверенней. А татарки с самого начала не стеснялись, изголодавшись по любовной ласке. Ахмед, из того разговора, что понял, два года не ночевал в гареме…

– Тебе веру нашу принять надобно, Арыслан могучий, – «Лошара» провела пальчиком по его груди, горячее дыхание обдало ухо. А вот «Кощейка» привалилась на его ноги, играясь с неким органом, которым он сегодня ночью доставил им немало удовольствия.

Странно, но сейчас он не испытывал отторжения к тёткам, привык что ли. Да и они начали доставлять ему удовольствие, творя порой то, отчего девчонки в его прошлой жизни отказывались. Да и не такие они и старые оказались – ханум на четырнадцать лет старше, а «кощейка» всего на пять. Да и речи татарской его научили, и по-русски болтали при этом. Он такой язык научился понимать, да и сам на нём говорить стал неплохо – видимо, в языковую среду полностью погрузился.

– Ты наш Лев, никуда мы тебя не отпустим, услада телес и души наших, – вторая хозяйка принялась целовать ему ноги, иной раз тщательно вылизывая. Её острый язычок начал возбуждать порядком измотанного ночной баталией «льва». Этим именем его стали именовать обе татарки, глаза которых подозрительно заблестели в ночной тьме.

– У тебя будет лавка в городе, а наставником в вере мулла. Сын тебе товара всякого из походов привозить будет, а ты – торговать ими беспрепятственно. А как старый Ахмед умрёт – болен он сильно, до зимы не доживёт – то мы тебе ещё дубильню отдадим, наш повелитель, и женами тебе верными станем, обещаем!

– Да, это так, могучий Арыслан! Ты учёный человек, в медресе учился – грамоту освоишь, тебя толмачом бей возьмёт – почтенным человеком станешь. Ты ведь к вере правильной душой потянулся своей, в заблуждениях Исы пребывая, и жизнь новую в Кезлеве начнёшь!

«Кощеюшка» замолчала и принялась творить языком всякие непотребности, которым он её терпеливо