Изгой - Герман Иванович Романов

Идти было недалеко…

– Тебя как зовут? – от слабого голоса Галицкий подскочил и обернулся, сжимая в руке стилет.

Девушка смотрела на него пронзительно синими глазами на смертельно-бледном лице. И ответил:

– Юрий Львович Галицкий.

– Я так и думала… Сын ты боярский, не калика перехожая… Хитрил ты всё время, татарок обманул… Вон нож в руке держишь. На побег решился?

– Да, сегодня ночью уйду. А тебя как зовут?

– Варварой… Сельцо Репьевка, под Острогожском… Батюшка мой там однодворец, в полку служит солдатском… Оттуда злыдни умыкнули… два года прошло…

– Я запомнил, буду там, расскажу.

– Умираю я, нутро всё горит… У тебя крест есть?

Юрий расстегнул халат и снял гайтан с деревянным крестиком. Вложил в холодеющую руку девушки и всё понял – рецессия у неё началась, когда смерть отступает на чуток и даёт короткое облегчение от мучений. А затем наваливается в последний раз…

– Сними мой, а этот надень…

Юрий потянул у неё с шеи шнурок – бережно вытащил простой медный крестик. Затем надел на тонкую шейку свой гайтан, спрятал деревянный крестик под изорванной тканью и застыл, смотря печальным взглядом на умирающую Варвару.

– Поцелуй меня… Не побрезгуй…

– Что ты, Варенька, говоришь, милая!

Юрий наклонился и поцеловал девушку в холодные губы, что начали синеть прямо на глазах. И услышал тихий шёпот, который издаёт уходящая из тела душа:

– Отомсти за меня нехристям… Брат ты мой названый… во Христе…

По телу Варвары пробежала короткая судорога, девушка чуть выгнулась и замерла. Широко открытые глаза смотрели в голубое сентябрьское небо, по которому плыли несколько облачков.

Юрий опустился на колени перед усопшей и стал читать все молитвы, которые успел выучить. Теперь слова шли из глубины души, от чистого сердца – и впервые наступило успокоение. Галицкий поднялся с земли, ещё раз поцеловал девушку и, положив ладонь, закрыл пальцами холодеющие веки. Поднялся, сжимая в руке стилет.

– Спасибо тебе, сестра… Не дала мне взять грех на душу, убив тебя, пусть избавляя от мучений.

Он положил тело в расщелину и стал закрывать её камнями. Трудился как заведённый, не останавливаясь ни на секунду. Потом долго стоял у погребения и тихо молился.

– Не знаю, смогу ли убить ножом – ни разу такое не делал. Стрелять – стрелял, но то была война – не видел, в кого попал, кто пулю получил. А наркоторговцев расстрелял, и нет во мне сожаления, ещё бы раз так сделал. Будь автомат – перестрелял бы всех и не вздохнул. А тут придётся клинком по живому резать…

Юрий усмехнулся, но на губах проявилась не улыбка, а волчий оскал. Теперь Галицкий понял, что такое ненависть – она одолевала его, причём не горячая, а какая-то иная, холодная, рассудочная что ли. Парень покрутил нож в пальцах – и в этот момент осознал, что сможет воткнуть сталь в живую плоть, ибо будет не убивать, а мстить, и резать не человека, а лютых врагов. Которые сами его с нескрываемым удовольствием на куски распластают, когда поймут, что он для них перестал быть покорным рабом:

– Что ж – сегодня и сведём счёты. Надеюсь, что получится тихо, и лишней кровью я себя не запятнаю…

Приняв решение, Юрий уселся на камень, мучительно захотелось курить. Хотя он думал, что избавился за время рабства от этой дурной привычки. Нет, снова захотелось глотнуть пахучего дымка и настроиться. Так Галицкий раньше всегда делал, когда понимал, что придётся стрелять – во время сделки всякое могло быть…

Юрий шёл к стойбищу решительным шагом, хотя с каждой секундой увиденная там картина нравилась ему всё меньше и меньше. Во-первых, из гаремной юрты раздавались жалобные причитания жён, а рядом с ней высилась груда разнообразного барахла, что было раньше в распоряжении ханум, и небрежно разбросано по гарему.

Но ведь не отъезжать они собрались?!

Тем более, когда старик Ахмед, их властный муж, стоит посередине с самым грозным видом, вцепившись в рукоять сабли.

А вот и во-вторых!

С хозяином четверо татар-пастухов с плетьми и арканами, с решительными, злобными лицами. И малец-валах рядом крутится, а ведь с раннего утра паршивца на стойбище не было, сбежал куда-то. А ведь за такое дело ханум могли и прибить.

Юрий прикусил губу – он понял, что маленький подлец сбегал к кибиткам и рассказал старику о творящемся прелюбодеянии и похищенном оружии. Если только второе случилось, то гарем не был бы столь ограбленным, и женщины бы не выли отчаянно и тоскливо. А если не сообщил о украденных ножах, то татары не вооружились бы сами до зубов и не пожаловали целой бригадой на разборки со «стрелкой».

– Сейчас начнётся бой, мне в нём не выжить, – прошептал Юрий, сжимая рукоять спрятанного в кисти и рукаве халата стилета. С тоской взглянул на небо – по нему плыли два облака. Посмотрел на степь – к стойбищу скакали несколько всадников.

– Подмогу вызвали, тогда нападать нужно первым, – прошептал Юрий, чувствуя, как забурлил внутри адреналин. Он натянул на лицо рабское выражение и посеменил к Ахмеду, упав за десять шагов на колени и уткнувшись головой в пыль…

Глава 16

«А вот и хрен тебе, пастушок, я всё же не раз дрался!» – перед глазами была видна протянувшаяся к нему тень, и в этот момент, не поднимая склонённой перед Ахмедом головы, Юрий напряг мышцы. И когда пятно тени на земле протянулось к нему, метнулся в сторону. И успел вовремя: аркан накрыл лишь место, где он был долю секунды тому назад.

Ударить степняка клинком в живот не получилось, зато лезвие полоснуло крымчака по лицу – брызнула кровь, раздался истошный вой. Юрий лягнул взад, что твой конь, и попал каблуком во что-то мягкое: сдавленный стон послужил ответом на вопрос – а так ли удачливы татары в рукопашной схватке, где все средства хороши.

Татары расслабились, видя склонившегося перед повелителями раба. За что и поплатились, в свою очередь став объектом атаки невольника, которого заранее посчитали никчёмным противником. Но они были воинами, участвовали в набегах, а потому быстро пришли в себя. И роли мгновенно поменялись: Юрий с отчаянием в душе понял, что его не станут рубить саблями, а жаждут взять живьём. Потому достать клинком третьего противника не получилось. Жилистый татарин отскочил в сторону, Галицкий попытался пырнуть противника стилетом и почти дотянулся, располосовав халат. И на этом схватка закончилась: взбунтовавшегося раба ударили по кисти, выбив оружие, а затем огрели клинком плашмя по голове.

– Загрызу, бакланы позорные…