Партизан 1941. Том 1 - Петр Алмазный

Самсонов с неудовольствием покосился на старика, но обошелся без замечаний.

— Начнем с анкетных данных. Кстати, документы есть какие-нибудь?

— Нет… с собой нет. Все дома осталось, в деревне.

— В какой? — с интересом спросил Игнат Кузьмич, дымя самокруткой с трофейным табаком.

— Шарово, — преданно доложил полицай.

— Знаем такую, — кивнул старик и чуть подбросил сухостоя в костер.

— Игнатий Кузьмич, не встревай, — недовольно сказал старший лейтенант. — А ты говори.

Тот доложил, что зовут его Антон Сидоров, родился и всю жизнь прожил в Шарово. Окончил пять классов, работал в колхозе. В комсомоле не состоял. В мае исполнилось девятнадцать, должны были призвать. Но вот — война, неразбериха… а тут и немцы.

— Я сразу так и подумал: партизаны должны быть, надо к ним пробираться. Но как? Я ж знать не знаю, как искать… Ладно. Подумал: буду пока собирать сведения. Но эти черти, немцы туда-сюда, туда-сюда, разве уследишь. Но вот смотрю: в Тимошкино — это рядом, соседняя деревня — у них такая машина стоит, вроде автобуса. И антенна длинная. Я так и смекнул: это радио у них. Запомнил. А тут и к нам в Шарово немцы заявляются. И всех, кто помоложе, да поздоровей, всех силой на службу ихнюю. Вы, говорят, должны служить великой Германии… А кто откажется — сейчас дом спалим, родственников убьем. Ладно, думаю. И так можно наблюдать.

И дальше поведал о том, их послали сопровождать арестованных. Здесь у него появился план освободить их.

— Помните, я к вам все время заходил? Помните? — настаивал он, обращаясь к комсомольцу Илье и депутату, которого звали Петр Петрович. Но те не могли толком подтвердить. Они трое, включая будущего покойника, находились взаперти в темной тесной комнате, связанные по рукам и ногам. Слышали топот, голоса, пьяное пение. И да, кто-то на самом деле раза два-три заглядывал в каморку, как бы проверяя, на месте ли арестанты.

— Вот! Вот! — жарко радовался Сидоров. — Это же я и был!

— Ну, чего не видели, того не видели, — жестко усмехнулся Петр Петрович. — Ты, или не ты. И чтобы освобождать — чего-то не заметно такого было.

— Да я просто не успел, — мигом объяснил Сидоров. — Думал, пусть они напьются сильнее. А как стрельба началась, я сразу и сдался. То есть, не сдался, а к вам перешел…

Он вновь завел ту же пластинку: стал нудно уверять старшего лейтенанта в своей сугубой лояльности. А я смотрел, слушал. Верил и не верил.

«Рекс, — окликнул я пса, который очень внимательно следил за сценой, лежа в позе древнеегипетского сфинкса, — как думаешь, он правду говорит?»

«Вроде да, — в ответе не было большой уверенности. — Не похоже, чтобы врал».

«Вот и я так думаю».

Обнародовать наши наблюдения я не спешил. А старлей взялся допытывать у пленного насчет радиостанции в Тимошкино. Тот пустился рассказывать — и говорил хоть и взахлеб, но внятно, разумно, даже подметил, какой постоянный обслуживающий персонал у данного объекта, какой переменный состав.

По вопросам Самсонова я догадался, что его очень заинтересовало сообщение. Он дотошно выведывал подробности, а Сидоров из кожи вон лез, объясняя все, что знал. Допускаю, что приврал малость в жажде показать верность Советской власти. Но немного.

Я тоже мотал на ус, слушая диалог — и сознавал, что если в целом так, то радиостанция тот объект, который надо атаковать немедленно. Во-первых, постараться найти то, что можем использовать. А во-вторых, вывести из строя дорогостоящее оборудование.

Не могу гарантировать, но похоже, что и старший лейтенант пришел к похожим выводам. Закончив допрос, он с полминуты в задумчивости курил, после чего приказал:

— Слушай мою команду. Готовимся ко сну. Через час — отбой. Минюк, составь график дежурств. Подъем в восемь ноль-ноль. Этого связать, — кивнул он на полицая.

Тот вздохнул, но смирился.

Начали готовиться. Сержант определил, кто будет часовыми. Мне досталось дежурить перед самым подъемом, с шести до восьми.

«Рекс, — позвал я, — ложимся. Надо отдыхать».

«Не тревожься, хозяин. Я ничего не упущу».

«Верю», — улыбнулся я мысленно.

Энергозатраты были огромными. Я чувствовал, как сон овевает меня. До шести надо выспаться покрепче.

Поерзал на жидковатой подстилке из срубленных ветвей. Хорошо! Сквозь дрему слышал, как негромко переговариваются Кузьмич с Петром Петровичем — они были шапочно знакомы. Петрович, как местный депутат, был в деревне Иванова, выступал там на общем собрании.

Под их приглушенное бормотание я и уснул, а проснулся от мысленного посыла Рекса:

«Хозяин! Вставать пора».

Открыл глаза, и в туманном полусвете увидел озябшего красноармейца с СВТ:

— Эй, как тебя… Крылов?

— Да.

— Заступай на смену. Все в порядке, только холодно, мать его. Весь продрог! Пост сдал.

Я встал, огляделся:

— Пост принял.

Рассвет запутался в лесном тумане: почти светло, но в пяти шагах ничего не увидать. Спящие съежились, согреваясь кто как может. Первым делом я проверил Сидорова: спит, связанный. Скрючился весь, но спит. Ладно.

Лес потихоньку оживал дальними шелестами, птичьими голосами. Конечно, я спросил Рекса:

«Как твои наблюдения?»

«Опасности нет».

«Хорошо».

И тут вдруг я услышал сзади шорох. Резко обернулся.

Увидал, что комсомолец Илья сидит, обхватив колени руками, пусто смотрит перед собой.

— Илья, — шепотом позвал я.

Он молча перевел взгляд на меня.

— Ты что не спишь? — спросил я. — Рука болит?

— Да нет. То есть да, но не в том дело. Рука пустяк, пройдет.

— А что не пустяк?

Он прерывисто вздохнул:

— Тебя как зовут? Егор как будто?

— Да.

— Ты знаешь… Меня ведь кто немцам выдал, как думаешь?

— А как мне думать? Никак не думаю.

— А, то-то и оно. Друг мой, вот кто. Сосед, дом к дому. Всю жизнь вместе. Ну как все ровесники в деревне, знаешь ведь. Дружная компания такая. Сколько себя помним, все друг друга знаем. Все как родные, водой не разлить. Ну разве можно было подумать? Разве можно⁈

Мне показалось — он сейчас заплачет, совсем психика посыпалась у парня. Говорить что-то и утешать было бесполезно. Ему сейчас просто надо высказаться.

— Все друзья… — повторил он отстраненно. — А он первый к немцам побежал подлизываться. Всех сдал. Взяли-то меня одного, остальные успели скрыться, но сдал он всех. Теперь у них с белой повязкой ходит.

— Вот