Партизан 1941. Том 1 - Петр Алмазный

«Гад он, хозяин! Рвать таких надо».

— Сволочь, — безучастно подтвердил Илья. — Нету его больше для меня. Но этот хоть взрослый. А тот мальчишка? Друг мой, с которым каждый день, день за днем, год за годом. И в лес по грибы, и купаться, и зимой в снежки… Ну это знаешь… Ты понимаешь?

— Да.

— Вот. Он живет у меня здесь, — Илья с силой постучал пальцем по виску, — и никуда его не денешь.

Он вздрогнул, будто проснулся, заглянул мне в лицо пытливо:

— И как мне с этим жить? Как? Ты знаешь?

Я склонился к нему и жестко сказал:

— Знаю.

Глава 11

Он воззрился на меня, как паломник на чудотворную икону — мол, сейчас она откроет смысл жизни.

Не знаю, открыл я ему что-то или не открыл, но сказал так:

— Сейчас жить — значит воевать. Так, и никак иначе. Все, что было, все, что ныло… — я резко махнул рукой, — все давным-давно уплыло. Слыхал?

— Слыхал. Песня.

— Для кого песня, а для нас лозунг. Было счастье, была дружба — запри все это на замок. Конечно, никуда нам не деться от этого. Но и тонуть в нем нельзя. Переломи себя. Мы не страдать должны, не гибнуть. Мы должны врагов убивать! Вот когда перебьем их, Гитлера когда закопаем, а немцы и их прихвостни подымут лапки вверх — вот тогда вернемся к философии. Понял? А пока сломай это в себе и воюй. Бей врага и сам не умирай — вот задача. Другой нет.

Илья смотрел на меня, приоткрыв рот. С робостью, как юнец на мудреца.

— Ты прямо… — проговорил он, — ты прямо как какой-то учитель говоришь. У нас был такой в школе. Кирилл Дмитриевич. Вот он мог так сказать. Не про то, конечно, а вообще. Его, бывает, слушаешь, и неохота, чтобы кончалось. Но пожилой уже. В гимназии, говорят, когда-то служил. А ты прямо как он!

Тут я почувствовал, что перегнул, пожалуй, палку в монологе «за жизнь». Полез из меня взрослый мужик, да еще вооруженный опытом всего двадцатого века плюс частично двадцать первого. Но Кирилл Дмитриевич прямо в жилу случился. Я так и схватился за него:

— Вот! Вот вспоминай своего учителя. Он, видать, толковый мужик был, правильно вас учил.

— Правильно, — погрустнел Илья. — А этого… Митьку, выходит, ничему не научил.

Митька, стало быть, и есть тот самый предатель.

— А у этой палки два конца, — возразил я. — Учитель — не бог, ученик тоже должен… Как это сказать? Ну, идти навстречу, что ли. А этот Митька ваш, он с двойным дном, выходит. И никто его второе дно не видел. А оно было. И он…

«Хозяин, шум справа!» — просигналил Рекс.

— Тихо! — цыкнул я комсомольцу, хотя и до того мы с ним говорили шепотом.

Стихли оба. Я напряженно вслушивался. Вроде ничего.

«Рекс, что там?»

«Да вроде тихо».

«Показалось?»

«Нет. Какой-то зверь точно пробежал. Лиса, волк, точнее не скажу. Но из них».

«Твой дальний родственник,» — пошутил я.

«Можно и так сказать».

И от Рекса плеснула вновь эмоция, которая у человека означала бы смех.

— Все тихо, — успокоительно сказал я. — А ты давай спи, еще целых полтора часа есть, нельзя терять. Потом спать не дадут, будешь носом клевать.

— И то верно, — он зябко встряхнулся. — Вот только холодно.

— Ничего, солнышко уже взошло. Туман быстро рассеется. Давай, спи.

Вроде бы педагогика сработала. Он лег, поежился, но затих. Надеюсь, задремал.

А мы с Рексом продолжили нести службу. Но происшествий не было. Рассвет брал свое, туман редел. Потом — восход, еще лучше стало. Где-то без четверти восемь проснулся Игнатий Кузьмич: у него свой внутренний будильник сработал.

— Стоим на карауле? — зевнув, спросил он.

— Стоим, — бодро ответил я. — За время службы происшествий не случилось.

— Ну и слава те, Господи… Пойду костерок налажу. Встанем, оправимся, поедим, да и в путь.

И расторопно приготовил все для костра. А вскоре и мне пришлось кричать:

— Отряд, подъем!

Самсонов вскочил первым, энергично растеребил всех. Запылал костер, мы перекусили и двинули в путь.

Обошлось без приключений, разве что шли помедленнее, все-таки навьюченные, да и новичкам трудновато было держать темп Игнатия Кузьмича. Рекс очень добросовестно нес свои дозорно-охранные задачи, и мы с ним ментально не расставались. Он сообщал мне об учуянных им зверях, но все это была лесная мелочь, иную из которой он поймал и слопал. Я поощрял:

«Питайся, друг, питайся. Партизанский паек сам видишь, какой. На нем не разбежишься».

Почти к полудню добрались до ручья. Долго и жадно пили, перекусили без костра, сухим пайком. Очень умеренно. Так же умеренно отдохнули. Самсонов никому не позволил залеживаться.

За время марш-броска все как-то привыкли к Сидорову. Хотя своим, конечно, он не стал. Никто с ним и словом не обмолвился, и стена отчуждения вокруг него была. Но и арестованным он больше не был. Так, чужак, который случайно оказался среди своих. И даже пожрать ему сунули — молча, без слов. Повязку свою он давно выкинул. И теперь вроде бы такой же, как все. Да не такой. Все равно вокруг него была пустота. Как будто перестал быть врагом, но не стал человеком. Так, рабочая сила. Навьючили на него пару рюкзаков — и пусть тянет.

Последний отрезок пути проделали побыстрее. Вот и восточный пост. Здесь нас по всем правилам окликнул односельчанин Кузьмича дед Федот — какой-то бесцветный старикан, который поперся в отряд вслед за земляком. Но если Игнатий Кузьмич на самом деле ценнейший человек, артист своего дела, то этот Федот — никто, пустое место. Кузьмич его почему-то недолюбливал, но если уж тот пошел в партизаны, так пошел. Какая-никакая польза будет. По крайней мере, караульную службу он нес исправно, нас окликнул, как полагается. Хотя Самсонов к чему-то придрался, но скорее для проформы.

— Да, товарищ старший лейтенант… понял, исправлюсь… — уныло мямлил старикан.

Ну как старикан — лет за пятьдесят. Тогда такие люди считались пожилыми.

В расположении первый, на кого мы наткнулись, был говорливый Коля Васильев.

— Товарищ старший лейтенант! — обрадовался он, увидав Самсонова. — Да никак с подкреплением? О! А это,