Блич: Целитель - Xiaochun Bai

— Или капитан Кучики действует в личном порядке, — заметил Масато. — В любом случае, наличие шинигами-наблюдателя меняет расклад. Мы должны быть готовы к тому, что наша деятельность может быть раскрыта не только Ичиго.

— Да уж, вечеринка собирается весёлая, — пробормотал Хирако. — Ладно. План на завтра: продолжаем в том же духе. Ты — наблюдение сверху и сбор данных через свои «глаза». Я — работа вблизи, социализация, попытка выудить что-нибудь в неформальной обстановке. И… — он хитро прищурился, — постарайся не смущать нашу гостью-шинигами слишком уж сильно. А то она на тебя пялится, как кролик на удава, и забывает следить за своим подопечным.

Масато флегматично поднял бровь.

«Она смотрит, потому что видит несоответствие. Ищет слабину. Личные чувства здесь ни при чём. Или почти ни при чём».

— Я буду невидим, — просто сказал он.

— В этом-то и проблема, — усмехнулся Хирако, поднимаясь с кресла и потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Для таких, как она, «невидимый» иногда притягивает больше внимания, чем самый крикливый клоун. Ну, ладно. Я пойду, пожалуй, проверю, не съел ли Кенсей наши последние запасы рамена. Спокойной ночи, напарник. И… спасибо за мысль про домашку. Я буду засыпать с ней. Как с молитвой.

Он, насвистывая что-то бессвязное, скрылся в темноте за перегородкой, ведущей в глубь базы.

Масато остался сидеть на диване в оазисе света от торшера. Он смотрел на пустую чашку в своих руках, затем поднял взгляд на огромное тёмное окно. В нём отражалось слабое освещение комнаты и его собственное бледное, спокойное лицо.

Школа, проекты, домашние задания, взгляды одноклассницы-шинигами… Всё это было так далеко от того мира, к которому он привык. От запаха антисептика в 4-м отряде, от голубого пламени Хоко, от бездонной, хищной тишины Уэко Мундо. И всё же, в этом абсурде была своя, странная логика. Свои правила. Свои, как выразился Хирако, «административные ресурсы».

«В Уэко Мундо никто не задаёт домашку». Эта мысль, произнесённая вслух, казалась глупой шуткой. Но для него, в эту секунду, она была самой честной оценкой происходящего. Это был другой фронт. И он, Масато Шинджи, бывший лейтенант, бывший пустой, ныне вайзард-наблюдатель, должен был на нём удержаться.

Он погасил свет. Комната погрузилась во тьму, нарушаемую лишь слабым светом из города, льющимся через пыльные стёкла. Ложась на кровать в своей комнате на втором этаже и натягивая на себя старое одеяло, он в последний раз подумал о рыжеволосом мальчишке, о его настороженных взглядах, о странной девочке с фиолетовыми глазами, которая следила за ними обоими. И о том, что завтра снова будет школа, снова будет нужно быть кем-то другим. Но хотя бы ненадолго, здесь, в этой тишине, он мог просто быть собой. Тот, кто заканчивает работу. Даже если эта работа — просто ещё один день в самой странной миссии его долгой жизни.

Глава 66. Школьные будни и тревожные звоночки

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие, слегка запылённые окна класса 1–3, разрезал воздух на длинные, золотистые полосы, в которых кружились мириады пылинок, поднятые утренней суетой. Воздух пахл свежевымытым линолеумом, мелом и едва уловимым ароматом дешёвого деревянного лака от старых парт. Звонок на первый урок уже отзвенел, но гул в классе стихал медленно, как океанские волны после шторма. Ученики, ещё не до конца проснувшиеся, копошились за своими местами, доставая учебники, тетради, пеналы с легким дребезжанием.

На последней парте у окна, в самом углу, где солнечный свет ложился на столешницу широким, тёплым прямоугольником, восседал Хирако Шинджи. Он не сидел — он расположился. Его поза была воплощением расслабленной, почти вызывающей небрежности. Спинка стула служила ему лишь намёком на опору, его тело сползало вниз так, что казалось, он вот-вот окажется на полу. Одной рукой он подпирал щёку, другой — водил карандашом по открытой тетради. Но это не были конспекты.

На странице под его карандашом рождался странный, сюрреалистический пейзаж. Там были кривые башни, напоминающие то ли сталактиты, то ли сломанные иглы. Фигурки, отдалённо похожие на людей, но с слишком длинными конечностями и пустыми кружками вместо лиц, блуждали среди нагромождений геометрических форм. В углу страницы маленький, тщательно прорисованный глаз с долей наблюдал за этим хаосом. Хирако время от времени отрывал взгляд от рисунка, чтобы громко, с театральным звуком, зевнуть, демонстрируя всю глубину своей школьной усталости. Затем он брал маленький, аккуратно свернутый бумажный шарик и, сделав вид, что поправляет волосы, легким, почти невесомым движением запястья отправлял его через три ряда парт. Шарик описывал идеальную дугу и мягко приземлялся прямо перед изумлённым лицом одного из тихих учеников, который даже не видел, откуда прилетело это послание. Никто, кроме обладателя особого восприятия, не заметил бы едва уловимый, точечный импульс реяцу, подкрутивший траекторию бумажки в самый нужный момент.

Прямо рядом возле этого творческого безумия находилась его полная противоположность.

Масато Шинджи сидел идеально прямо. Не так, как сидят солдаты на плацу — с напряжённой, неестественной выправкой. Его осанка была естественной, но безупречной, как у человека, который давно усвоил, что экономия энергии начинается с правильного положения позвоночника. Его серая школьная форма, всё ещё чужая на плечах, лежала на нём аккуратно, без единой морщинки. Перед ним лежал новый блокнот в твёрдой обложке. Его рука, держащая ручку, двигалась плавно и беззвучно, оставляя на бумаге ровные строки четкого, убористого почерка. Он конспектировал вступительные слова учителя истории — немолодого мужчины с седеющими висками и привычкой теребить мелок, рассказывающего о периоде Мэйдзи.

Но его глаза, серые и спокойные, время от времени отрывались от страницы. Они не метались, не выдавали беспокойства. Они просто, подобно сканеру, совершали медленный, методичный обзор комнаты. Просканировали Ичиго, который, подперев голову рукой, смотрел в окно с выражением глубочайшей скуки. Зафиксировали Чада, спокойно открывающего учебник. Отметили Исиду, уже приготовившегося задать уточняющий вопрос. На долю секунды задержались на Рукии, которая, делая вид, что пишет, краем глаза наблюдала за Ичиго с привычной ей сосредоточенностью. Взгляд Масато был настолько нейтральным, настолько лишённым какого-либо видимого интереса, что сливался с окружающей обстановкой, делая его идеальным, невидимым наблюдателем.

Учитель истории, закончив свой краткий вводный монолог, объявил:

— А теперь, чтобы освежить в памяти итоги прошлого семестра, сдаём короткие сочинения, которые я задал на дом. Тема: «Мои летние