Блич: Целитель - Xiaochun Bai

— Ваши учебники, Кучики-сан, — произнёс он своим обычным, ровным, вежливым тоном, протягивая ей стопку.

Его голос вернул её к действительности. Рукия резко выпрямилась, с силой сглотнув. Её пальцы сжались в кулаки, затем разжались. Она почти выхватила книги из его рук, прижав их к себе с новой, ещё большей силой, как будто они были щитом.

— Спасибо, — выпалила она, и это слово прозвучало резко, почти как выговор. Она злилась. Но не на него. На себя. «Идиотка! Споткнуться, как несмышлёный ребёнок! И прямо перед ним! Почему этот… этот странный тихоня всегда оказывается рядом? И почему он смотрит так… так будто видит прямо сквозь меня?»

Пауза между ними натянулась, стала неловкой и густой. Масато, закончив свою аналитическую оценку, просто стоял и ждал. Он не знал, что ещё сказать. Социальные протоколы для таких ситуаций в его опыте были скудны.

Чтобы разрядить молчание, которое уже начинало привлекать любопытные взгляды пары проходящих учеников, он спросил, подбирая слова:

— Вы… уже освоились? В мире живых? Здесь, в школе, всё довольно… специфично.

Он имел в виду сложности маскировки, особенности наблюдения в человеческой среде. Он спрашивал как коллега, как другой оперативник под прикрытием.

Но Рукия услышала в этом что-то совсем иное. Для неё это прозвучало как намёк на её неловкость, на её провал в этой самой маскировке. Её щёки пылали ещё сильнее. Она подняла подбородок, и в её тёмных глазах вспыхнул оборонительный огонёк.

— Я прекрасно справляюсь! — ответила она резко, её голос приобрёл знакомые командирские нотки. — Мне не нужны… советы или наблюдения. Я знаю, что делаю.

Масато слегка склонил голову набок, его выражение оставалось непроницаемым. «Реакция чрезмерно агрессивная. Подтверждает гипотезу о стрессе. Возможно, её миссия сопряжена с высоким давлением. Или у неё личные трения с командованием».

— Я не сомневаюсь, — сказал он нейтрально. — Просто констатирую факт. Это место требует привыкания.

Его спокойный, почти отстранённый тон, похоже, выводил её из себя ещё больше. Она чувствовала, что теряет контроль над ситуацией, над собой, над этим странным, непонятным собеседником.

— Мне пора, — отрезала она, даже не взглянув на него снова. — У меня… дела.

И, крепче прижав к груди свои спасённые, но теперь словно опозоренные учебники, она резко развернулась и зашагала прочь тем же быстрым, целеустремлённым шагом, каким пришла. Но теперь в её походке чувствовалась не уверенность, а желание поскорее скрыться.

Масато смотрел ей вслед, его брови слегка сдвинулись. «Интересно. Столь сильная физиологическая реакция на минимальный стрессовый фактор. Возможно, её тренировка делала упор на боевую эффективность, а не на психологическую устойчивость в бытовых ситуациях. Слабое место. Стоит отметить».

Он не видел, как, уже отойдя на приличное расстояние, Рукия прижала ладонь к своему пылающему лицу, мысленно костеря себя последними словами. ««Я знаю, что делаю»! Боже, как это тупо прозвучало! Он же наверняка думает, что я полная истеричка! Или, что хуже… что я неумеха!» В её голове снова всплыл образ его спокойного лица, тех странных, на мгновение будто светящихся изнутри глаз, и того, как легко и плавно он поймал все её вещи. Это сочетание безмятежной силы и этой… пронизывающей внимательности сводило её с ума. И от этого смущение только усиливалось, запуская порочный круг.

Масато же, закончив наблюдение, снова прислонился к прохладной стене. Его взгляд автоматически вернулся к группе Ичиго. Всё было спокойно. Инцидент исчерпан. Он добавил новую запись в свой ментальный досье на Рукию Кучики: «Высокий уровень боевой готовности. Чистая, сильная душа. Склонна к перегреву в небоевых, социальных ситуациях. Требует осторожного обращения. Присутствие может быть полезным для контроля за Ичиго, но также является дополнительным фактором риска разоблачения».

День, начавшийся с абсурда в классе и неловкой сцены во дворе, плавно перетекал в вечер. Солнце, огромный раскалённый шар, клонилось к зубчатому горизонту крыш Каракуры, окрашивая небо в гамму огненных оттенков: от ослепительно-золотого у горизонта до глубокого индиго на востоке. Воздух, днём плотный и знойный, постепенно остывал, наполняясь вечерней свежестью и запахами, которые днём были неразличимы: влажной земли, цветущих где-то в палисадниках растений, далёкого дыма.

Набережная реки в этом районе была не парадной. Не было ярких фонарей, ухоженных клумб или кафе с террасами. Здесь был обычный променад: узкая асфальтовая дорожка, окаймлённая невысоким, покосившимся в некоторых местах парапетом из грубого камня. С одной стороны темнела медленная, почти чёрная вода, в которой отражались первые звёзды и жёлтые окна далёких домов. С другой — тянулся ряд старых складов, гаражей и невысоких жилых домов, их силуэты сливались в единую тёмную массу против багряного неба.

Именно сюда, под предлогом вечерней прогулки, вышли Масато и Хирако. Они шли неспешно, в унисон с несколькими другими редкими прохожими — пожилой парой, выгуливавшей таксу, парнем в наушниках, бежавшим трусцой. Оба были одеты не в школьную форму, а в простую, тёмную повседневную одежду, сливающуюся с сумерками. Хирако шёл, засунув руки в карманы ветровки, его взгляд блуждал по воде, по небу, по силуэтам домов, и на его лице играла лёгкая, беззаботная улыбка. Он что-то рассказывал, жестикулируя свободной рукой.

— …и вот, представляешь, эта рыбина была размером почти с Менос Гранде! Ну, в моих воспоминаниях, по крайней мере. А Роуз кричит: «Это не рыба, это аномалия!» и чуть не уронил свою драгоценную гитару в воду, пытаясь оглушить рыбу аккордом…

Его голос был ровным, спокойным, идеально вписывающимся в мирный вечерний пейзаж. Но каждое его слово, каждый жест был частью камуфляжа. Пока он болтал, его собственное духовное восприятие, не такое острое, как у Масато, но отточенное столетиями опыта, мягко сканировало окружающее пространство, прощупывая его, как пальцами.

Масато шёл рядом, слегка отстав на полшага. Он слушал, изредка кивая, но его внимание было полностью сосредоточено на ином уровне реальности. Его взгляд был расфокусирован, направлен не на воду или дома, а вглубь, в ткань самого пространства. Он не активировал «Глаза Истины» полностью — это было бы подобно включению мощного прожектора в сумерках, — но держал их в состоянии высокой чувствительности, как радар в режиме ожидания.

Променад делал плавный изгиб, огибая полуразрушенный причал, от которого в воду уходили чёрные, скользкие сваи. Воздух здесь пах сильнее — тиной, ржавчиной и чем-то кисловатым, забродившим. Фонари здесь не горели, и тени сгущались. Вечерние прохожие обходили это место стороной.

Именно здесь,